— Ничего, я о секретах не говорю… Все здесь не так, как мы думаем там, в Киеве!
Дитрих с облегчением вздохнул, когда с правой стороны промелькнула последняя развалюха, на полстены вросшая в землю.
— В таких палацах поневоле задумаешься о справедливости мира, — сказал Косицкий.
— Да, живут не богато…
— Мы там кричим о старине, а здесь о ней никто не знает. Здесь не читают книг, И примутся их читать, может, через сто, может, через двести лет.
— Вероятно…
— Пока же гуляет темная ненависть к «Калединым» и «петлюрам»… Они для них враги революции. Революция обещала хлеб, мир, свободу, а «Каледины» и «петлюры» не желают этого допустить. И никто не хочет верить, что это не так, что большевики обманывают народ!..
Фофа застонал. Дитрих брезгливо поморщился. Он не мог забыть, как этот слизняк, грозно тараща глаза, направился в коридор за телеграфистом.
— Один солдат, — после минутного молчания, вызванного стоном Фофы, продолжал Косицкий, — объяснил мне суть революции. Она, говорит, в том и заключается, чтоб набить морду пану. А какого он роду-племени, значения не имеет. Сколько я ни убеждал его, что людям поначалу надо собраться по нациям, а потом уже глядеть, чья морда панская, а чья холопская, — ничего не подействовало. Говорит, пану того только и надо, он к тебе живо в зятья вскочит…
Теперь, когда они отдалились от Казаринки и горящий кровавыми пятнами террикон скрылся за бугром, Дитрих почувствовал себя увереннее и слушал спокойнее.
— Надеюсь, вы ответили ему достойно? — спросил он.
— Я сказал, что есть разные взгляды па эти вещи.
— Что же он?
— Он утверждал, — смеясь, ответил Косицкий, — что, в какую сторону «взгляды» ни поворачивай, все равно от них сучкой пахнет.
— Я вижу, у вас в дороге были интересные политические дискуссии.
— Нет, — оборвав смех, ответил Косицкий, — на станциях не так, как в интеллигентных собраниях. По дорогам движется тот народ, который уже давно решил, кого надо ненавидеть. Это страшно, но они еще много лет на судах будут прислушиваться к одному только этому чувству.
— Вы думаете, что победит так называемая «власть народа»?
— Смею вас огорчить, будет именно так!
— В ваших взглядах произошел заметный сдвиг, — язвительно заметил Дитрих.
— Не хочется, чтоб от них, как тот солдат говорил, сучкой пахло!
Показались Громки…
Косицкий действительно изменился. Раньше он способен был только загораться, писать стихи, подчиняясь мимолетному чувству, не задумываясь над тем, совпадает ли оно с чувствами других людей.
Он «пел себя» и считал это достаточным в стихах о своем времени. Его строки — биография чувств. Стихи, написанные на смерть павшего воина, тоже были такими. Воин его не волновал. Волнение происходило от другого — я и мир. Он все отражал по-своему, как маленькое озерцо, не понимая, как многообразна и сложна жизнь, как узка его душа, не способная вместить и обогреть жарким чувством истории других людей.
Опытный Дитрих заметил перемены в Косицком, вызванные, должно быть, дорожными впечатлениями, смутными догадками и разочарованиями. Кто знает, что сделают они с его поэзией в скором времени? Дитрих держался с ним осторожно, во всяком случае, решил не посвящать в свои планы. Угрюмый и молчаливый сотник его больше устраивал.
Подъехав к Громкам, Дитрих сам решил пойти на место крушения.
— Этих, — указал он на Фофу и Раича, — хорошо бы устроить на время в здании станции. Я знаю, там найдется место…
Ему надо было скрыть беспокойство о грузе, чтобы никто не подумал, что груз ценен. Смог же он обмануть исполнительного Раича. Потерять груз было выше его сил: всю жизнь Дитрих считал копейки, даже тогда, когда стал обладателем крупного состояния. Пусть в ящиках не так много, но это его собственность! «Приходится ловчить? — ухмыльнулся Дитрих. — Но кто теперь из нашего брата не ловчит?.. А раньше? Всегда так было. Потеря денег вела за собой смерть», — вспомнил он вдруг самоубийство разоренного горнопромышленниками владельца литейного завода Алчевского. От места крушения он в силах перенести ящики к перрону, а потом — на сани и к путевому мастеру Трофиму. Правда, Трофпм поступил странно, без предупреждения покинув дом Калисты Ивановны. В преданности Трофима Дитрих почему-то не сомневался. Ящики он пока спрячет у него, а потом перевезет к Косому шурфу. Иного выхода Дитрих не видел. «Как глупо складывается», — с досадой подумал Дитрих: ящики привязывали его к этим дурацким Громкам.
Он медленно прошел по пустынному, припорошенному снегом перрону. Затем, когда сошел с перрона, ускорил шаг, чтобы перейти на вторую колею, ведущую к тупику. Было сумеречно, плохо различались даже ближние телеграфные столбы. Пройдя несколько шагов, Дитрих наткнулся ногой на рельс и пошел влево, в противоположную сторону от Дебальцева. Колея была прикрыта нетронутым снегом. Это успокаивало: Дитрих почему-то ожидал увидеть свежие следы. «А поэта, — продолжал думать о Косицком Дитрих, — надо как-то отправить…»
