Однако застрелиться мне нельзя. Без меня Марту убьют со стопроцентной гарантией. Галанин и документы останутся в руках Аненербе. Летняя экспедиция отыщет залежи урана и тория. Немцы возобновят строительство в Подберезье научно-исследовательского центра и кто знает, может фрицы все же сумеют довести если не «Урановый проект», то хотя бы «Звездный огонь» до успешного завершения. Во всяком случае, следует исходить из худшего. А значит, я должен остаться в живых и не только вытащить любовницу из застенок, но и продолжить свою работу. Я наскоро допил кофе и поднялся.
— Вы куда-то спешите, Базиль? — подозрительно осведомился Сухомлинский.
— Да, ваша светлость! — откликнулся я. — В гестапо!
Князь выпучил глаза. Всю его хандру как рукой сняло. Он даже привстал из-за стола.
— Увольте, Базиль, не понимаю! — воскликнул он. — Зачем⁈
— Как дворянин, я считаю невозможным оставить женщину в беде! — заявил я. — Тем более ту, на которой собираюсь жениться!
— Вы⁈ На мадемуазель Зунд⁈ — еще больше изумился Сухомлинский.
— Да! А что, вы полагаете это невозможным?
— Как вы это представляете, Базиль? Ведь она немка, а вы — славянин. Сами знаете, расовые законы Розенберга…
— Сейчас это не имеет значения. Я должен ее вытащить из гестапо!
— Только не порите горячку, душа моя… — всплеснул ручонками князь. — Пропадете не за грош, а я совсем один останусь… Сынок-то мой погиб на Перекопе…
И он смахнул скупую стариковскую слезу. Я смотрел на него сочувственно, но молчал. Марта в застенках гестапо, где ее, может быть, уже пытают, а я должен жалеть давно сдохшего белогвардейца!
— Вот что! — высморкавшись в кружевной платочек, решительно произнес старик. — Самому вам туда соваться незачем… Помните, я говорил вам, что у меня в СД служит полковой приятель?..
— Помню, ваша светлость.
— Мы с ним, совсем еще юные поручики его императорского величества лейб-гвардии полка, плечом к плечу стояли на Дворцовой площади, во время императорского смотра, когда Александр Николаевич, незабвенный наш самодержец-страстотерпец…
— Так что ваш приятель, Аскольд Юрьевич? — перебил я, пустившегося в воспоминания, князя.
— Я попрошу его встретиться с вами, Базиль. И вы все обсудите.
— Я хотел бы сделать это немедленно, ваша светлость!
— Он сейчас, вероятно, на службе, но… Вы знаете трактир, где подают в старом русском стиле?
— Разумеется.
— Так вот Евлампий Спиридоныч имеет обыкновение там обедать.
— В котором часу?
— В полдень.
— Как я его узнаю?
— Я пошлю с вами Глафиру… — Сухомлинский усмехнулся. — Она его хорошо знает!
Горничная, прислуживающая нам за столом, заметно покраснела.
— Буду вам весьма благодарен, князь!
Через полчаса, я и Глафира Васильевна, уже катили на «лихаче» в сторону трактира, где совсем еще недавно мы обедали с Мартой. Конечно, я бы и без Глаши разобрался, кто из посетителей русский, служащий в гестапо, но нужно чтобы кто-то меня представил этому «юному поручику его императорского величества лейб-гвардии полка» Евлампию Спиридонычу. Мы вошли в трактир. К нам кинулся половой и хотел было проводить к столику, но сидящий у дальней стены старик вдруг помахал рукой.
— Это он! — шепнула мне горничная.
И потащила мне к нему.
— Евлампий Спиридоныч! — защебетала она. — Здравствуйте!
— Глафира Васильевна! — откликнулся он. — Здравствуйте-здравствуйте! Какими судьбами!
— Да вот, зашли попить чайку с… Ох, простите, забыла представить… Василий Порфирьевич Горчаков!
Я щелкнул каблуками и коротко, по-военному, кивнул. Старый гестаповец тоже встал, протянул руку.
— Трефилов! В каком полку служили?
— В пятом иностранном пехотном полку, сударь! — ответил я, пожимая ему руку.
— Это который в Тонкине?
— Так точно-с!
— Ну садитесь! В ногах правды нет… — пробормотал русский гестаповец. — Половой! Водочки и икры паюсной русским офицерам! — И, понизив голос, добавил: — Которых черте куда забросила судьба-индейка.
Мы с Глашей уселись за стол. Вскоре половой принес требуемое. Горничная попросила чаю с пирожными. А мы с Трефиловым накатили по-маленькой. Закусили икрой. Понимая, что нам надо поговорить, Глафира Васильевна сделала вид, что ей срочно нужно припудрить носик и убежала в уборную. Гестаповец разлил водку по рюмкам. Поднял свою и подмигнул мне. Я сделал вид, что не понимаю, тогда он брякнул рюмахой о мою, осушил и, прежде чем закусить, проговорил:
— Ну что вы все молчите, Василий Порфирьевич! Думаете, я поверил, что вы с Глашенькой случайно заскочили в эту псевдорусскую забегаловку?.. Бросьте! У нас, с Аскольдом Юрьевичем, еще с парижских времен придуман такой пароль — если Глафира Васильевна сама приводит ко мне человека, значит, дело важное.
— Вы правы, Евлампий Спиридонович! — сказал я. — Важное. И — весьма.
— Говорите же!
— Вчера арестовали сотрудницу «Организацию Тодта» Марту Зунд.
— Знаю! — кивнул бывший лейб-гвардеец. — Блондинка, рост средний, возраст — тридцать лет. Подозревается в связи с большевистским подпольем.
— Ее надо вытащить!
— Из гестапо⁈ Вы с ума сошли!
— Возможно, но ее надо вытащить.
— Вы питаете к ней нежные чувства?
— Питаю.
— Сочувствую, но ведь сейчас война!
