— Колбасы, сыра, белого хлеба. Если есть американские консервы, тоже возьму. Немецкие не предлагать.
— Как раз сегодня доставили, — доверительно сообщил он. — Контрабандой из Канады.
— Заверни. И давай — сельтерской бутылочек десять.
Обрадованный тем, что в магазин заглянул денежный клиент, купчик заметался по своей лавчонке, как колобок. Вскоре на прилавке выросла изрядная горка свертков с деликатесами и десяток бутылок с газировкой.
— С вас триста рейхсмарок, уважаемый покупатель! — пощелкав деревянными костяшками счетов, сообщил Расторгуев.
Вынув из бумажника сотню, я положил ее перед ним. У купчика запрыгали губы. Он попытался улыбнуться, но глазенки его стали наливаться кровью.
— Возможно вы ошиблись, господин…
— Бери что дают, скотина, — проговорил я. — И не вздумай крик подымать. Иначе, в СД прознают про твою пархатую бабенку. И тогда не только ей, но и твоей вонючей лавчонке вместе с тобой придет пи*дец! Понял меня?
— П-понял…
— И, кстати, торговля товарами, произведенными в американскими жидами, в Великом Рейхе строжайше запрещена! А за колбасу и сыр, я тебе заплатил. Бывай!
Пусть трясется, гнида. В Ленинграде дети и старики с голоду умирают, а эта сволочь на продаже харчей наживается.
Теперь я не был для этих мальчишек и девчонок страшным Человеком-с-мешком. Меня явно ждали. Особенно — Нюрка, которая сразу же прилипла ко мне, как к родному. Даже Жэка с гордой кликухой Питерский и то, увидев меня, заулыбался. Однако принесенные мною продукты тут же взял под свой контроль, строго следя за тем, чтобы всем доставалось хавчика поровну. Пока ребятня чавкала, прихлебывая из бутылок с сельтерской, я ломал голову, что с ними делать дальше?
В Пскове им находится опасно. Пронюхают полицаи, переловят как котят и отправят в концлагерь. А если тот же Жэка окажет сопротивление, тут же пристрелят. И в лучшем случае — его одного. Чухонцы с эстонцами могут вообще не захотеть возюкаться с ребятней. Бросят в подвал пару гранат и все дела. Эвакуировать всю ватагу в отряд? Что партизаны станут делать со всем этим детским садом? В идеале детишек следовало бы переправить на советскую территорию, но как их протащить через линию фронта?
Одному мне с этой задачей в любом случае не справиться. Нужна помощь. Вопрос только в том, кому можно довериться в этом деле? Безусловно — моей команде и партизанам товарища Слободского. Следовательно, это дело я должен обсудить с командиром лично, невзирая на особиста, который на меня зуб точит еще с моего первого появления в отряде. Так что придется туда в ближайшее время наведаться. Вот только Марту освобожу, а если еще кто-то из подпольщиков окажется в грузовике, так это даже лучше! Ведь их тоже надо будет вывести из Пскова.
— Как у вас тут дела? — спросил я у бывшего воспитанника ваффеншулле «Предприятия 'Цеппелин», отозвав его в сторонку.
— Сидим тихо, — проворчал он. — Полицаи что-то часто стали в округе шарить. Нам надо уходить, товарищ, а то сцапают или убьют.
— Я тоже об этом сейчас думаю, — признался я. — В городе вам оставаться нельзя. Идти в сторону Ленинграда — тоже. Там голод, несмотря на «Дорогу жизни».
— А разве она еще есть, дорога жизни? — спросил пацан.
— А куда она денется? Ладожское озеро фрицам не осушить!
— Говорят, что они уже взяли Ленинград, — пробурчал Жэка.
— Это геббельсовкая брехня! — отмахнулся я. — Не взяли эти сволочи наш Питер и не возьмут.
— Я туда хочу!
— Куда? В Ленинград?
— Все равно. На фронт. Бить гадов.
— Верно! Фронт он не только под городом на Неве. Немчура уже к Сталинграду рвется.
— Вот туда бы… Я ведь могу в разведке служить!
— А лет-то тебе сколько?
— Шестнадцать скоро.
— Значит, будешь служить. В крайнем случае — в партизанском отряде. Здесь ведь тоже фронт.
— Вы мне поможете туда попасть? К партизанам!
— Помогу. Только вместе с остальными.
— Когда?
— Постараюсь — на днях, — ответил я и поднялся. — Мне пора идти! Сидите здесь пока, как мыши. Я вернусь.
Я пожал парню руку и двинулся было к выходу из подвала, как девчоничьий голос меня окликнул:
— Ты уже уходишь, папа⁈
Мне словно в спину выстрелили. Я даже пошатнулся. Оглянулся. Вся ватага, как один, уставилась на меня. Они и жевать перестали. Васятка потянулся было, чтобы отвесить сестренке подзатыльник, напомнив, что я чужой дядя, а вовсе не их отец, но рука его повисла в воздухе. Я не знал, у всех ли из них живы отцы и матери, вполне возможно, что — нет. А если еще живы, то не факт, что останутся таковыми до конца войны. Во всяком случае, эти мальчишки и девчонки сейчас сироты. Я подошел к Нюрке, опустился на корточки и сказал:
— Ухожу, доченька, но скоро вернусь.
Она обвила ручонками мою шею и клюнула мокрыми губами в небритую щеку.
— Плиходи сколей, папочка, — прошептала малышка. — Я буду ждать.
