– Это просто сорен, – заметил он и тут же пожалел о собственных словах. Никкана не посмотрела, она вгрызлась в него взглядом, точно желала вырвать кусок мяса.
– Вы раан, – тихий голос совершенно не подходил ее грозному виду, – и думаете об этих насекомых, как раан.
Никкана опустилась на колени и начала медленно собирать рассыпавшиеся листья.
– Серошкурые держали не так много невольников из вашего народа, господин Ун. Но мы, норны, были их рабами поколением за поколением. Мы помним, что они такое на самом деле, помним жестокость и хитрость их богов. Если бы вы знала, господин Ун, что они творили с нами! И они, и проклятый и забытый враг, и их полосатые твари...
– Да, твари, – слова, о которых никто не просил, вырвались сами собой. Ун просто почувствовал, что должен был что-то сказать, ведь был согласен с ней. Он тоже знает, что эти полосатые – просто хитрые животные, пусть даже внешне и похожие на разумных. Его-то не обмануть...
Норнка долго молчала, плечи ее совсем поникли, гнев в желто-зеленых глазах сменился пеленой слез.
– Все они твари. Отнять ребенка у матери и продать его, сделать из живого старика приманку во время охоты на дикого кота, забить раба за никчемную ошибку или вовсе без причины... Каким народом нужно быть, чтобы поступать так с другими разумными? Что пережила моя бедная добрая бабушка! – Никкана прижала указательный палец к сердцу в обычном норнском жесте мольбы, сухие листья захрустели в сжатом крапчатом кулаке. – Если бы вы, рааны, и ваши боги не пришли нам на помощь, думаете, серошкурые и их дружки прекратили бы все это бесчинство? Нет... Но император Тару, да славится его имя в Вечном Мире, был слишком добр. Он оставил жизнь всем серошкурым, которые не успел убежать за море. А их теперешние выводки...
Никкана рывком поднялась на ноги, одернула юбку, сунула сор в широкий карман фартука. От слез в ее глазах не осталось и следа.
– Мой отец всегда говорил, хочешь прожить день – отпугни змею, хочешь дожить до следующего утра – отруби ей голову, хочешь увидеть следующее лето – найди и вытопчи ее гнездо. Кровь есть кровь. Теперешние серошкурые ничем не отличаются от своих предков, господин Ун. Мы всегда знали, что этот звериный народ только прячет клыки. и когда ваш отец вскрыл тот заговор, мы молились, чтобы кара за все прошлое, за всю боль и жестокость наконец-то поразили их! Они не заслуживали второго шанса. Но императорское милосердие просто безгранично.
Ун чуть было не поддакнул, вовремя остановив себя. Еще в детстве он понял, что не ему судить о решениях трона насчет соренов, пусть бы решения эти, и правда, были слишком мягки, не собирался начинать оспаривать их и теперь.
Впрочем... Из-за серошкурых заболела мама – одно это заставляло сердце замирать в поднимающемся потоке ненависти. А что должна была чувствовать Никкана? Нет, нельзя было судить ее за излишнюю резкость.
– Я вас понимаю, – сказал Ун.
Никкана закачала головой:
– Простите глупую старуху, господин Ун! Только трачу ваше время своими жалобами. А вам уже, наверное, пора.
Она шумно выдохнула, попыталась скрыть боль за привычной деловитостью, еще раз извинилась и ушла на кухню, закрыв дверь. Ун не стал больше ее тревожить, собрался, прихватил флягу с водой и отправился заниматься своими «неотложными делами».
За прошлую неделю он обошел, кажется, все улочки Хребта, увидел каждый переулок, каждый поворот, и не по одному разу. Народу здесь жило не так и много, если сравнивать со Столицей – так почти никого.
Сначала Уну казалось, что в Хребте можно легко укрыться от посторонних глаз, но скоро он понял, как сильно ошибался. В таком пустынном захолустье любой одинокий чужак оказывался в центре внимания либо детей, носившихся повсюду стаями, либо норнских жен, бесконечно вывешивавших сушиться белье, копавшихся в своих узких огородах или сплетничавших, облокотившись о невысокие ограды. Они всегда следили, кто и зачем бродил по их улочкам.
И с настороженным вниманием местных Ун бы еще смирился, но в день четвертой засечки его начали узнавать. Первыми оказались торговцы на рынке: они не были из утренних гостей Никканы и тем не менее окликнули Уна по имени, завели разговор вежливо, но как со старым знакомым, и совершенно не волновались, что могли обознаться. Ближе к вечеру, когда Ун устроился на берегу мелкого пруда в здешней пародии на парк, состоявшей из пары аллей, к нему подошла еще одна норнка. Она прохлюпала по мокрой, скользкой после дождя траве, не замечая грязи на светлых ботинках и подоле юбки, и все лишь затем, чтобы поздороваться с ним и пожелать удачи.
С того момент Хребет, и без того крошечный, начал становиться все теснее и теснее. Норны не хотели доставить неудобств, напротив, предлагали угощения, приглашали попробовать домашнее вино или просто посидеть в жару под навесом, и это льстило, но Ун предпочел бы сделаться для всех невидимкой. Их восхищение было незаслуженной, а потом слишком тяжелой ношей.
