«Не уйдешь», – подумал Ун. Никогда прежде ноги его не неслись так легко, а дыхание не оставалось таким ровным. Пять шагов, четыре, три – расстояние все сокращалось, а потом носок ботинка ударился о что-то, и мир начал крениться. Ун успел только взмахнуть руками и чуть развернуться в полете, чтобы удариться о землю не лицом, а боком. Его протащило вперед, ободранные колени и правая рука заныли как от ожога. Он попытался подняться, но сделал это слишком резко и быстро, и покачнулся – в глазах на миг все потемнело, да и бежать уже не было смысла – полосатый скрылся из виду.
Ун сел, потер отбитое плечо, ощупал колени. Кажется, обошлось без переломов. Да и после драки с сыскарями – волноваться из-за такого пустякового падения было даже стыдно. Ун и не волновался. Лицо его кривилось не от боли, а от досады. Близкая победа скисла так быстро!
А потом все стало еще хуже. Он оторвал взгляд от земли и увидел три любопытные морды, глядящие на него через дверной проем будки. Полосатые попытались скрыть улыбки, но чуть-чуть не успели.
В первый момент Ун захотел вскочить, отстегнуть дубинку и пройтись по этим довольным мордам, чтобы знали, над кем можно смеяться, а над кем нет. Рука уже потянулась к поясу и остановилась. Он вспомнил норнов. Сколько возмущался древним обычаям и дикости их нравов, а сам недалеко ушел. Звери есть звери, какого понимания от них можно ждать?
Ун встал, подчеркнуто неторопливо отряхнул штаны и рубаху и пошел назад, стараясь не думать о произошедшем. Это сущий пустяк. Нелепая, неприятная случайность.
Он почти успокоился, но Хромая, и без того встревоженная, перепугалась еще сильнее, когда увидела его. Она чуть приоткрыла пасть, и нижняя челюсть легко задрожала в какой-то отвратительной, нелепой пародии на жалость. Жалость эта уколола Уна больнее любого смеха. Как она смела его жалеть? Как смела, смотреть сверху вниз с этой своей жалостью? Это их всех, обделенных мозгами, надо жалеть, а не его! И с чего вообще его жалеть? Она что, видела что-нибудь? Невозможно.
Забрать кастрюлю и уйти, к черту их всех. А Сан пусть работает кто-нибудь еще. Хватит с него быть на побегушках.
Хромая тем временем подковыляла к нему, протянула лапу, схватила за плечо. Он хлопнул ее по тонким пальцам. Она замерла, отпрянула, а потом снова схватила за короткий рукав.
Ун чуть наклонил голову, пытаясь понять, что там такое, и в этот раз позволил себе выругаться. Зеленая ткань разошлась по шву прямо над эмблемой корпуса безопасности: дыра получилась заметная и длинная, видимо он зацепился за камень или корягу. «Какой барашек тебя боднул, Пастушок?» – Ун слышал голос Карапуза, и уже заранее злился. А не увидит это Карапуз – так заметит кто-то другой и донесет. Мелочь, ерунда, но и она станет для них новой причиной, чтобы презирать его еще сильнее. Взрослые рааны, а хуже детей. Карапузу это еще можно простить, но остальным?
Хромая устало и строго покачала головой, подражая манере Сан, скользнула под навес и быстро вернулась с иголкой и мотком тонких ниток. Она показала их Уну и что-то профыркала.
Сержант Тур и остальные часто носили порванные вещи местным «швеям». Чинить прорехи у них выходило лучше, чем у самих солдат, разума нет, но лапы ловкие, и заплатить им можно было булкой или какой-нибудь безделушкой – все дешевле, чем брали за работу настоящие портные в городе.
Ун растерянно посмотрел на сторожевую вышку. После тревоги там точно кто-нибудь варится заживо, но смотрит, наверняка, в сторону леса. «Да и плевать», – подумал он, чувствуя только усталость, и забрался под навес.
Умирающая спала, подтянув задние лапы к животу, Хромая укрыла ее тонким одеялом, села чуть в стороне и выпятила вперед лапу, требовательно сжимая и разжимая пальцы. Ун бы задумался обо всем этом, колебался бы, но вонь подгоняла, хотелось уйти отсюда как можно быстрее, он расстегнул пуговицы, снял рубашку и отдал ее полосатой. Та деловито кивнула и начала вдевать нитку в иголку, щурясь, чуть высунув язык и больше не обращая на него никакого внимания.
И это было хорошо.
Ун сидел на земле и горбился, обхватив себя руками и уже не краснея, а багровея. Исподняя майка не спасала, он чувствовал себя голым и ничего не мог с этим поделать. Мерзкое, мерзкое место – оно как будто теперь могло коснуться его, впитаться в кожу.
«Это усталость, – уговаривал себя Ун, – ты хочешь спать, есть, тебе плохо».
Он повторял это, но все сложнее было держать себя в руках и не вырвать у Хромой рубашку. Сколько же еще она будет возиться! Сколько еще он будет служить здесь и медленно пропитываться здешней дикостью?
«Три года и десять месяцев», – подумал Ун. Слишком долго. Мысль эта задела почти уже затянувшуюся рану. Полосатые, зверинец, Сан, сержант – шли бы они все к черту. Как же ему хочется домой. Разве должен он возиться с полосатыми, с этими мерзкими макаками?
Хромая похлопала его по плечу, Ун вздрогнул, открыл глаза, отгоняя дремоту, потер кожу, где она его коснулась, повернулся, и чуть ли не уткнулся носом в протянутую ему рубашку.
