– Тебе надо расписаться в журнале посещений, а эта…
Ун замолчал, поняв всю глупость фразы, которую собирался сказать. Из-за солдата выглядывала, испуганно хлопая светлыми, почти белыми как луна, глазищами полосатая.
Почему она за пределами зверинца? Сбежала? Одна? Или были еще звери?
Рука потянулась к дубинке. Но солдат, кажется, совершенно ни о чем не волновался и негромко хохотнул.
– Какой журнал, дурила? Открывай, не видишь, надо зверюшку назад пустить, а то вон, помогала мне коробки на складе таскать и притомилась. Не стой ты. Занесло же тебя сегодня… Давай-давай!
Надо было поднять тревогу. Надо было кричать, звать на помощь, но Ун подошел к первой двери, выудил ключ из сумки на поясе, отпер замок, прошел через непроглядный черный коридор стены и открыл и вторую дверь. Полосатая прошмыгнула мимо него, прижимая к груди какой-то сверток, бегом пересекла пустую площадку и скрылась за домишками.
Когда он вернулся на пост, солдат уже ушел. Ун посмотрел в журнале страницу посещений. С семи вечера никто, кроме патрулей, в зверинец не заходил. Наверное, полосатую вывели уже ночью, возможно, в первую смену. Значит, Птица обо всем знал. А кто еще знал? И зачем это все?
Глупый вопрос. Он знал, зачем, и понимал, что именно тут происходило. Дело, разумеется, было вовсе не в коробках. Все очевидно, но в эту очевидность разум его отказывался верить.
Он чуть ли не упал на стул в будке, уперся ладонями в горящий лоб. Невозможно, чтобы раан, пусть даже и раан, мозгов которого хватало лишь на службу в корпусе безопасности, опустился до такого! Ун выпрямился, стукнувшись затылком о стену, но не заметил этого, пораженный неожиданной мыслью. А только лишь этот из второго патруля устраивал ночные походы в зверинец? Кто еще?
Ун хотел бы убедить себя, что не поднял тревогу, потому что был слишком удивлен, но правда заключалась в другом – в трусости. Когда он открывал двери, то еще не знал, но уже чувствовал, что пойти теперь против этого рядового – значит пойти против всех. Стать не просто неудобной помехой, которую стараются не замечать, если могут, а врагом. «Они все знают, – думал Ун, – и даже капитан».
Он почувствовал тошнотворный воздух северного зверинца. Увидел, как отец держит за лапу уродливого, кривого детеныша. И грива его – красное пятно среди угольной пыли, казалась огоньком. «Скотоложцы», – так, кажется, сказал отец.
Капитан Нот не мог, да и не хотел уследить за порядком на севере, а здесь, без должного внимания высших властей, и вовсе превратил свой зверинец в непонятно что.
«Но сержант точно не знает, – эта мысль почему-то обнадежила Уна, – невозможно, чтобы он знал!».
Нет, он не будет ходить и притворяться, будто ничего не видел. Происходящий здесь позор ложился пятном не на зверинец, а на всю империю, и кто-то должен был набраться смелости и прекратить это.
Утром, перед тем как отправиться к Сан, Ун явился к сержанту, который никогда не ложился спать, если его подчиненные дежурили. Тот сидел за столом в своей комнате под бесчисленными фотокарточками в рамках, наверное, близкой и дальней родни, глядел на мелко исписанный лист бумаги, и чесал висок автоматической ручкой.
– В чем дело?
Уну казалось, что он не сможет ничего рассказать, но слова потекли одно за другим. Думал, что рассказ его вызовет гнев, был готов выслушать обвинение в нарушении устава и малодушии, но сержант Тур только покачал головой, глядя куда-то сквозь него, и снова уткнулся носом в свои записи. А потом ответил с жестокой честностью, даже не пытаясь отнекиваться или укрыть правду шуткой или игрой слов:
– Ну, больше одной выводить за ворота не надо. Капитан не лютует, пока ребята не наглеют..:
Дальше Ун не вслушивался, стоял, делая вид, что что-то понимает и, кажется, пообещал передать письмо Сан, когда сержант сложил вчетверо и сунул ему в руку листок, над которым так усердно корпел.
У дверей дома его поджидали Карапуз и еще пара ребят, кажется, там был и Тощий из первой смены, и ночной гуляка. Они ненавязчиво обступили его, преградив дорогу. Заговорил, как и всегда, Карапуз:
– Ходил стучать, шкура?
– Ходил спросить, надо ли еще будет подменять Птицу. А теперь мне пора.
Маска воинственной решительности на лице Карапуза дрогнула, сквозь нее проступило мальчишеское удивление, приправленное недоверием. Он шмыгнул носом:
– Ну, ладно, иди.
Не будь Ун так подавлен, то удивился бы легкости, с которой ему далась эта ложь. Впрочем ложь ли? Ему не о чем было доносить. Здесь все обо всем и так знали. По крайней мере, в корпусе безопасности. И как им не мерзко? Как они живут сами с собой и не стыдятся зеркал? Неужели они не видят, с чем имеют дело? Во что превращаются?
Сан встретила его, как и всегда, у главного входа. Она что-то возмущенно говорила, кажется, об отце, и замолчала лишь, когда Ун передал ей письмо. Объяснять ничего не пришлось. Острые ушки Сан покраснели, она обмахивалась бумагой, словно думала, выкинуть ее или порвать, но в конце концов остановилась у первой же лачуги и с жадностью принялась читать.
