«Сан знает?» – подумал Ун и захотел верить, что нет. Спрашивать он все равно не станет. Заговори кто с его сестрами на такую тему – получил бы по лицу. Нет, она точно не может знать.
Ун отвернулся, буквально заставляя себя посмотреть вокруг. Полосатые уже приступали к своим дневным делам. Несколько зверей тащили куда-то балки, самки усаживались в кружки, доставая отрезы ткани, нитки и иголки. Некоторый проверяли прутья для корзин. «Они же совсем не похожи на разумных! Как можно...» – Ун отчаянно пытался найти объяснение, оправдание для своих товарищей, но ничего не складывалось. Может быть, полосатые чем-то отдаленно и напоминали соренов или норнов, но морды их были лишены искры разума, глаза пусты. Все их действия, весь их порядок жизни – все было результатом выработанного, взращенного годами рефлекса. Все было лишь притворством и повторением.
«Вот оно!» – Ун ухватился за возникшую мысль, и не знал, должен ли испытать теперь облегчение или испугаться еще сильнее. Все его товарищи пали жертвой слишком древнего и слишком ловкого обмана. Он говорил, что полосатые не похожи на разумных – и врал себе, и потому был слеп и не замечал опасной ловушки прямо у себя под носом. И ведь мог легко свалиться в нее, как и остальные. Он позволил себе верить, что они не могут обмануть его, он позволил себе перестать их опасаться – опасаться по-настоящему. А отец ведь всегда учил, что нельзя выдавать свою веру за действительность.
Позади раздался торопливый, неровный топот, это запоздавшая Хромая бежала к ним, приволакивая свою изувеченную от рождения лапу. Сразу же захотелось отвернуться, но Ун заставил себя посмотреть на нее. Надо понимать всю опасность. Если бы он жил сто лет назад, не владея теперешними знаниями, то что бы он увидел? Какую-то девчонку, чуть младше его сестер, хромую, изукрашенную темно-серыми полосами. Слишком низенькую и для крапчатых, и для серошкурых, худую от дурной кормежки и вечной суеты. Она бы собирала свою светлую гриву, цвета не то песка, не то пыли в прически по последней моде, носила бы шляпы, вроде той, что никогда не снимала Сан, и лопотала бы на своем ненастоящем языке. Ее бы окружали сородичи, выученные носить мундиры и стрелять.
И он бы, может быть, что-то и подозревал, но никогда бы не раскусил обмана и не развеял бы иллюзию. Сто лет назад для этого понадобились лучшие раанские ученые, самые светлые умы!
Его товарищи не понимали, что творят. Наверное, они посмеивались, говорили, что нет тут ничего страшного, что виды родственные, а остальное лишь мелочи и простые забавы, да и не жениться же им на полосатых, и не замечали, как снова, медленно, но неумолимо восставал из своей гробницы, казалось, уже побежденный обман.
Хромая остановилась чуть в стороне от Сан, не смея тревожить хозяйку, пока та снова и снова перечитывала письмо. Потом она словно почувствовала взгляд Уна, покосилась на него, удивленно наклонила голову на бок, хлопая этими своими огромными глазами.
Ун фыркнул и отвернулся. Он не мог спасти всех здешних доверчивых дураков, но знал, что теперь-то точно не позволит себя обмануть.
Четыре коротких слова – вот что отправит его на каторгу. Ун понял это, и почувствовал, как щеки задергались, и лицо искривила нервная, болезненная улыбка. Всего четыре слова!
«Нет, – подумал он, – слова тут не при чем». Тысяча слов не сможет сбить раана с пути правды, пока он сам не оступится. «А я оступился». И как оступился!
Когда к нему прибежала Хромая с запиской от Сан, происходящее показалось Уну странным. Когда все носились и искали пропавшего полосатого – забавным. Когда же капитан Нот построил солдат, дежуривших в зверинце во время прибытия столичных гостей, и принялся медленно прохаживаться вдоль шеренги, стало ясно, что шутки кончились.
Капитан поравнялся с ним и посмотрел прямо в глаза. «Все из-за тебя. Из-за тебя заметили того кривого детеныша. Ты полез в теплицы. И это все тоже твоих рук дело. Но теперь ты никуда от меня не денешься», – вот что говорил его взгляд. Нет, капитан не мог ничего знать. Никто не видел, как Ун открывал подсобку, и никто не видел, как он пропустил туда полосатого. И все же под этим проклятым капитанским взглядом хотелось выпалить все как есть, признаться – только бы получить призрачную надежду на прощение.
Ун дошел до угла, опасливо посмотрел на главное здание ветеринарной службы в конце улочки. Дверь облезлого, двухэтажного дома по-прежнему оставалась закрытой, все окна были темные, только в одном – под самым скатом крыши – горел свет. Там-то и решалась его судьба. В отличие от капитана, доктор Рат не обошелся одними только пристальными взглядами и допрашивал Сан уже больше часа. «Она обо всем расскажет», – мысль эта, повторявшаяся снова и снова, оглушала Уна как колокол. Если она сознается, то и ему не отвертеться.
