Красным по черному полностью

«Ничего особенного…» — Круглов нахмурился и медленно повесил трубку, забыв убрать с неё руку.

— Здравствуйте. Вы, к кому?

— Это я, Пал Капитоныч.

Раздался знакомый щелчок, и Кривошеин толкнул дверь.

— Простите, Иван Фёдорович, не признал сослепу — в штатском-то! — Булов вышел навстречу из своей «привратницкой». — Да и не ждал так скоро!

— Спасибо тебе за звонок.

— Да за что ж тут благодарить? — пожимая ему руку, старик сочувственно заглянул генералу в глаза.

— Что, неважно выгляжу? — скривил губы тот.

— Если честно — как говорит мой внук, «не фонтан».

— Ничего. — Кривошеин устало зажмурился и добавил едва слышно: — Надо будет — подгримируют.

Затем вновь устремил на привратника мутноватый взгляд:

— Напомни лучше, Пал Капитоныч, номер квартиры. А то ведь меня сюда не очень часто приглашали.

— А… так номер шесть. На третьем этаже. Юрий Иванович должен быть дома, он так и не спускался никуда сегодня. Машина его только почему-то на улице, а не во дворе.

— Спасибо тебе ещё раз за всё, дорогой!..

Выйдя из лифта, Кривошеин сделал несколько шагов и, остановившись перед дверью шестой квартиры, прислушался. Ни звука, ни шороха… Непослушным пальцем он всё же нажал на кнопку. Вместо звонка из-за двери донеслась красивая мелодия, продолжавшая звучать и после того, как он опустил руку. Через несколько секунд музыка смолкла, и слух вновь затянула болотная тишина. Выждав несколько мгновений, Кривошеин достал ключи…

Уже в полутёмной прихожей он невольно сморщился от неприятного, какого-то застойного запаха нечистоты. В квартире царили духота и полумрак. На всех окнах — даже на кухне — были опущены жалюзи. Лишь из приоткрытой двери ванной на паркет падала узкая полоска света. Мельком заглянув туда, Иван Фёдорович всё так же молча прошёл в гостиную.

На фоне относительного порядка здесь сразу бросались в глаза разбросанные по полу грязные вещи: джинсы с вывернутой наизнанку штаниной, скрученные в восьмёрку трусы, мятая куртка, рваная рубашка… Похоже, именно они, эти вещи, и являлись основным, хотя, видимо, не единственным источником мерзкого запаха, заполонившего пространство квартиры. Ещё не заходя в спальню, от порога которой его отделяло всего несколько метров, Кривошеин, кажется, понял, что увидит там.

Едва он сделал первый шаг, как перед его мысленным взором неожиданно побежал кадрами чёрно-белого кино давний рассказ Лизы…

— Героическая девочка, ничего не скажешь. — Вера Валентиновна проводила глазами каталку, на которой увозили Марину. — С войны я так людей не резала… — Она закурила. — Знаешь, Лиза, и там, на фронте, не припомню такого. Мужички хоть ругались, матом защищаясь от боли. Но чтобы от боли теряли сознание — вот так, молча, не издав ни звука! Если не это зовётся материнским подвигом, то уж и не знаю…

— Да, ребёночка, похоже, удалось спасти. Спасибо вам!

— Прекрати!

— Прекратила. Ну а относительно перспектив мы можем поговорить?

— Поговорить, конечно, можем. Только, зачем? Как будто ты сама не видела! Если сегодня-завтра всё будет нормально, то ребёнка она родит. А вот как выкормит и что дальше? Точнее, сколько… Может, год, может, чуть больше…

…Иван Фёдорович остановился, опершись рукой о косяк и всё ещё не переступая порога спальни.

Через два с небольшим месяца Марина родила сына, которого назвали — в честь её погибшего отца — Юрием. А ещё через год — умерла.

Приехавшая сразу после рождения внука мать Марины увезла тело дочери в Казань, забрав с собой и годовалого Юрика — на время. Время это оказалось очень непродолжительным. Не прошло и года, как она упокоилась рядом с дочерью на казанском кладбище, а малыша привезли обратно в Ленинград…

Чувствуя уже нешуточную тошноту, Иван Фёдорович вошёл-таки в спальню, поднял жалюзи, открыл окно и сделал глубокий вдох. Лишь после этого он обернулся…