Адайн, едва видя что-то перед собой, борясь с болью, отскочила в сторону. Мир будто перемешался: соединились крики, ругань и проклятья, все двигались, махали, бежали или ползли. Но стебли и лианы всё больше и сильнее оплетали их руки, ноги, превращая в коконы.
Девушка сжимала пальцы, но уже не понимала, что делала — руки сами складывались в незнакомых жестах, а стебли всё ползли в разные стороны, подчиняясь желанию. Голову словно разом пронзили, опалили, обожгли холодом.
— Отпусти меня! — закричала Эста.
Но Адайн не могла отпустить. Не мать. И никого здесь.
— Убейте её! — раздался истошный крик О-Ренек.
Маленький росток из семян, который едва пробился через камни, превратился в молодое деревце, растущее в центре, затем — в огромный дуб. Раздался звон — ветви выбили стёкла. «Киро!», — взмолилась Адайн, чтобы друг пришёл, чтобы увидел, что пора.
— Эль! — закричал Я-Эльмон.
Адайн прошептала подобно заклинанию:
— Мой отец — Лиц, а мать — Канава.
Отца, мать, советников, гвардейцев опутали лианы, закрывая им глаза, рты, уши. Коконы слабо шевелились, всё меньше с каждой секундой. А дерево росло, и стебли ползли в разные стороны, вверх и вниз, превращая Дом Совета в зелёное царство.
На миг Адайн расслабила ладони — лианы ослабли, и через один из коконов пробилась рука. Тогда она переплела пальцы, борясь с тошнотой, болью, жаром, и земля начала побеждать вновь.
Девушка жалась к стене, стоя на уцелевшем пятачке, всё держала дрожащие руки и ждала, отчаянно ждала
Камни стали нагреваться, вверх по стволу дерева побежали искры, сквозь разломанный пол и открытую дверь проник дым. Адайн тяжело вздохнула, борясь с жаром, и лёгкие защипало, она надрывно закашляла, вдыхая всё больше дыма.
Но это было правильно.
Адайн уставилась на свои побелевшие руки с пальцами, сплетёнными в сложном жесте. Она стояла, крепко уперев ноги в пол, держа спину прямо, а стебли и лианы загорались, огонь жадно тянулся всё дальше и дальше, опаляя безумным жаром, едкий дым глубже проникал в лёгкие.
Вот и вся правда: она — просто отчаянная бродяжка с Восьмой. Зато на той стороне найдётся тот, с кем можно стать кем-то другим — кем-то больше и лучше. Да, всё вышло так, как надо.
Острый и звонкий — таким стал Лиц. Повсюду высились баррикады, наваленные из мебели, бочек, ящиков, строительного мусора, частей машин, техники. Жители вооружились ружьями и револьверами, молотами и топорами, саблями, шпагами, копьями, палками, стеклянными бутылками с отломанным горлом. Они прятали динамит и самодельные бомбы, и отовсюду слышались взрывы. Город наполнился стонами, криками, руганью, проклятиями и безумными молитвами.
Рейн с самого утра вышел на улицы Лица. Он выжидал, как охотничий пёс, взявший след дичи, когда настанет момент — момент воззвать, напасть, ударить. Это не было настоящим планом — скорее, Рейн впервые вышел на дело, не зная, к чему должен прийти, как, какой ценой, но всё сводилось к короткому «сегодня».
— Уже четыре — шепнул на ухо Нелан. Коли вряд ли услышал сказанное, но всё равно поддакнул. — Пора брать дело в свои руки.
Пряча лица, втроём они следовали за горожанами — смотрели, слушали и ждали.
Рейн яростно кивнул. Да, пора. В это время Адайн должна явиться в Дом Совета, а Эль — собрать заговорщиков.
Противный мелкий снег, идущий с утра, становился всё сильнее, задувал холодный северный ветер, но это не испугало лицийцев. Они шаг за шагом двигались вперёд, к центру Прина, сражаясь с гвардейцами и полицией и отвоёвывая себе всё больше улиц.
Резкий порыв ветра принёс запах копоти и едкого дыма. На куртке оседали снежинки, но прежде белые точки яркими пятнышками выделялись на чёрной материи, а сейчас слились с ней — хлопья потемнели. Рейн несколько секунд смотрел на рукав, затем закричал во всю силу лёгких:
— Назад, назад! Бронемашины!
Но его не слышали. Толпа, обрадованная тем, что исчезли гвардейцы и полицейские, с диким криком бросилась вперёд, каждый метр принимая за личную победу.
Он побежал, обгоняя и расталкивая мужчин, женщин, стариков и даже детей и калек — борьбу выбрали все. Воздух стал нестерпимо едким, с боковых улиц слышались лязг и рокот. Рейн обогнал толпу, замер, вытянув руки, и снова закричал:
— Назад!
Справа и слева приближались огромные бронемашины — настоящие корабли на колёсах, закованные в сталь и железо. Трубы на крышах выбрасывали клубы вонючего дыма, который окрашивал воздух и снег в тёмный. Через узкие щели окон нельзя было ни разглядеть лиц водителей, ни выстрелом попасть в них.
Толпа заголосила и бросилась назад.
Каждая бронемашина ехала, выставив перед собой стальную пластину, которая могла смести любое ограждение и подмять человека, превратив его в кашу — Рейн уже видел такое. Низ окрасится кровью, на пластине повиснут ошмётки мозгов и мяса, но машина не остановится ни на секунду — продолжит ход, повинуясь рычагам, которые давил и нажимал неуязвимый водитель.
И если Совет пустил в ход бронемашины, ясно одно — на людей уже плевать. Ему хотелось вернуть власть, а какой ценой — не важно.