Красота – это горе полностью

Но двенадцатилетняя жена убедила его навести порядок, и Маман Генденг пообещал Тино Сидику встретиться с Шоданхо на полпути между автовокзалом и штабом. То есть на рыночной площади.

Из-за стола посреди площади прогнали они четверых картежников – продавца соленой рыбы, рикшу, кули и мужа одной из торговок платьем. Игроки встали и, отойдя к палатке торговца птицей, смотрели на приближавшегося Шоданхо. Торговля замерла, а продавцы и покупатели застыли в ожидании переговоров: быть ли кровавой гражданской войне или отложат ее на годы, а то и на века?

Шоданхо высказался за то, чтобы преманы немедленно отступили и разоружились, – только военные имеют право носить оружие. Но Маман Генденг его не поддержал, ведь солдаты применяют оружие бесконтрольно. И вновь заговорил Шоданхо:

– Дружище, если мы станем ссориться, как дети малые, то ничего не решим. – И продолжал: – Ну ладно, давайте пока не разоружайтесь, только гоните ваших людей с улиц – и чтобы впредь никаких беспорядков и разбитых витрин.

– Шоданхо, дорогой вы мой, – отозвался Маман Генденг, – тогда согласитесь, негоже солдатам пускать в ход оружие из-за девчонок. И, как все в городе, пусть платят за себя и в борделе, и в кабачке, и в автобусе. Избранных здесь быть не должно, Шоданхо.

Шоданхо, протяжно вздохнув, посетовал: жалованье у солдат мизерное, а почти вся прибыль от его сделок идет в карман столичному генералу.

– Итак, дружище, есть у меня предложение, на первый взгляд не слишком заманчивое, зато наверняка поможет выйти из затруднения, – сказал он.

– Я весь внимание.

– Может быть, друг мой, – продолжал Шоданхо, – пусть ваши орлы отстегивают часть выручки солдатам, чтобы тем и на выпивку хватало, и на шлюх.

Маман Генденг был не против делиться с солдатами, лишь бы те не досаждали преманам и согласились на взаимовыгодный мир.

На том и порешили, тихонько пошептавшись, – на рынке никто не слышал, все просто стояли, устремив на них полные ожидания взгляды. Маман Генденг и Шоданхо поручили самым верным своим помощникам объявить, что в четыре часа пополудни начнется перемирие. Солдаты вернутся на свои посты, а преманы – в свои притоны. И остались на рыночной площади двое, Маман Генденг и Шоданхо, – откинувшись на стульях, оба отдувались, будто чудом вырвались у тигра из пасти.

Наконец Шоданхо спросил:

– Умеете играть в трамп?

– Мы с ребятами на автовокзале частенько сражаемся, – ответил Маман Генденг.

И позвали они в партнеры торговца соленой рыбой и кули; так началась их странная дружба за карточным столом. Немало вопросов, касавшихся солдат и преманов, решали они тут, с глазу на глаз. Завели обычай встречаться трижды в неделю за игрой. Не секрет, что оба жульничали, каждый стремился выиграть любой ценой, хоть на кону стояли гроши. Иногда играли с мужем торговки платьем, а иногда – с разносчиками снадобий, торговцами соленой рыбой, кули, рикшами-бечаками – со всеми на рынке, кто знал правила.

Лишь сядет за стол Шоданхо – и Маман Генденг тут как тут, и наоборот. Странная все-таки была у них дружба, с налетом вражды. Маман Генденг так и не простил Шоданхо за Деви Аю, а Шоданхо не понимал, как у того хватило наглости угрожать ему, начальнику военного округа, бывшему главнокомандующему, прямо в штабе!

От этой дружбы у всех голова шла кругом. Спору нет – хорошо, когда все вопросы решаются в одночасье за карточной игрой, и все же безобразие, что солдаты и преманы в сговоре, вместе просаживают народные денежки. А главное, пожаловаться теперь некому. На полицию надежды никакой – только и умеют, что на перекрестках свистеть.

Единственным прибежищем горожан оставалась компартия, и первым, к кому обратились они, был Товарищ Кливон. В то время они – и Товарищ Кливон, и компартия – пользовались в городе огромным уважением.

Между тем дружба Шоданхо и Мамана Генденга все крепла. Теперь за карточным столом обсуждали не только дележ добычи и стычки солдат с преманами – Шоданхо жаловался другу на жизнь, изливал ему душу. Когда заканчивалась игра, а торговцы запирали киоски и расходились по домам, наступал час задушевных бесед. Иногда заходила речь и о Товарище Кливоне. Шоданхо до сих пор считал, что в партию тот вступил не по убеждению, а чтобы отомстить за любимую Аламанду. Маман Генденг посмеивался, слушая его печальную историю (давно ему известную), и настаивал: нельзя отбивать чужую женщину. Потому-то и было ему так больно из-за Деви Аю. Шоданхо при этих словах покраснел и едва не расплакался, как ребенок, потерявший маму.

– В этом безумном мире я один как перст, – жаловался он. – Попал к японцам в Сэйнэндан еще юнцом желторотым, а вскоре стал шоданхо. Ушел в партизаны, воевал с японцами, а о том, что японцы сдались, узнал с опозданием в несколько месяцев. Вся моя жизнь – бесконечная война, не с людьми, так со свиньями. Устал я. – Маман Генденг протянул ему носовой платок, который Майя Деви всегда клала ему в карман брюк, и Шоданхо вытер глаза. – Хочу жить по-людски. Хочу любить и быть любимым.