Когда я приехала, Сара занималась йогой в гостиной. Я наблюдала за ней от двери, очарованная пластичностью ее движений. Так было всегда. Я была неуклюжей. Спотыкалась, падала. Она же, казалось, плывет. Она всегда танцевала вокруг меня. Я вспоминаю вечера нашего детства. Мама у себя в студии, тетя Амалия вяжет на диване. Папа в своем кабинете. Я рисую за большим столом в гостиной. И Сара, танцующая вокруг нас. В пачке, в балетных туфельках. Сначала без пуантов. Потом в них.
Она до сих пор не в порядке. Когда Сара потянулась, я заметила ее болезненную гримасу. Но она стиснула зубы и продолжила растягиваться. Она так и не оправилась полностью, так и не стала прежней после аварии. Она вернулась к нормальной жизни. Ходила. Бегала. Восстановила ловкость.
Однако она больше не танцевала.
Никогда.
Она собрала всю свою балетную одежду – пачки, корсеты и пуанты – и выбросила в мусорное ведро.
Она никогда не злилась на меня. Просто так получилось. В этом не было чьей-то вины. Я находилась за рулем. Она никогда не любила водить машину. И авария оказалась несерьезной. Я просто вылетела с полосы движения, и мы врезались в дерево. Нам не грозила смерть.
Я сломала правую руку и запястье; она – левую руку, коленную чашечку и лодыжку.
Я продолжила рисовать.
Она больше не танцевала.
Я размышляла о том, как развивались бы события в противном случае. Если бы она продолжала танцевать, а я осталась бы с постоянной болью в руке, которая мешала бы мне рисовать. Возможно, тогда именно она отказалась бы от Тео.
Однако жизнь распорядилась иначе.
Не знаю, смогла бы я простить ее, как она простила меня. Я помню месяцы восстановления. Тот же самый болезненный жест каждый раз, когда она ставила ногу на пол. И ее улыбку.
Об этом я и думала, наблюдая, как она занимается йогой в гостиной, где вчера Коннор просил меня думать о себе. О Тео. О Ксиане.
О Саре.
И как это больно. Как больно ее прощение. Мое расставание. Потеря Ксианы. Как все это больно.
Вот в чем все дело.
Для меня уже ничто не имеет значения.
Санти почти бегом вошел в отделение неотложной помощи. Он направился в информационную службу, и его отправили в отделение неотложной помощи для детей. Комната оказалась переполнена явно больными детьми. Никаких ее следов. Санти спросил медсестру, которая сверилась с журналом регистрации и отправила его в отделение интенсивной терапии.
Ана сидела, не отрывая глаз от экрана мобильного. Рядом с ней находилась женщина, явно ее мать. Санти поразило, насколько она молода. Самое большее около пятидесяти. Она очень походила на Ану, за исключением светлых глаз.
Санти приблизился к ним.
– Привет! Мне рассказали о Мартиньо.
И Ана, и ее мать удивленно подняли глаза.
– Санти! Что ты здесь делаешь?
– Мне рассказали о Мартиньо, – повторил он. – Как он?
– Не знаю. Он там, – ответила она.
Ана была поразительно спокойна. Или старалась так выглядеть.
– Мама, это Санти, мой босс. Это Анджела, моя мать.
– Как это произошло?
– Он переходил дорогу перед домом, и его сбила машина. У него сильное сотрясение мозга. Он находится под наблюдением.
– И давно вы здесь? – спросил Санти.
– Мы приехали в одиннадцать, – сообщила мать Аны.
– Сейчас около одиннадцати вечера. Вы ели?
– Санти, пожалуйста, мой сын в отделении интенсивной терапии!
– Да, но ты не знаешь, как долго вам придется здесь сидеть. На самом деле, было бы неплохо, если бы одна из вас двоих отправилась домой.
– Я не собираюсь уезжать отсюда, пока не узнаю, что с Мартиньо все в порядке.
Санти перевел взгляд на мать Анны.
– Я тоже, – заявила она.
– Я считаю, что одна из вас должна уйти. Анджела, отправляйтесь спать, а завтра смените Ану. Я останусь с ней.
Мать Аны посмотрела на свою дочь, и та кивнула в знак согласия. Санти обеспокоил факт, что она не сопротивлялась. Он проводил женщину до двери и, пока ждал вместе с ней такси, пообещал позвонить, если появятся новости, и позаботиться о том, чтобы Ана поужинала.
Затем он сходил в кафе и купил бутерброд, апельсиновый сок и кофе, пусть и знал, что Ана не захочет есть.
В приемной отделения интенсивной терапии она по-прежнему сидела, не отрывая взгляда от мобильного телефона.
– Давай, поешь немного.
– Я не голодна.
– Ты не знаешь, как долго мы здесь пробудем.
– Тебе незачем здесь находиться.
– Ана, я не такой уж и подонок. Я был в шоке, когда узнал.
Она взяла кофе и принялась медленно пить.
– Спасибо, – произнесла она спустя какое-то время.
В зале больше никого не осталось. Посещения не разрешались в ночное время.
– Давай я отвезу тебя домой? Тебе позвонят, если что-нибудь случится.
– Просто я не могу. Правда.
– Хочешь прилечь в кресло и поспать? Я подежурю, спать не буду.
Она отрицательно покачала головой и спросила:
– Есть ли какой-нибудь прогресс в деле Аленов?
