И в тот же вечер потребовал отвезти его домой, а перед дверью своей квартиры попросил Дениса остаться в Москве на пару дней, не уезжать, у него дела задуманы важные.
«Задуманными делами» оказалось завещание. Наставник позвал Дениса рано поутру к себе и распорядился:
– Так, Денис Васильевич, забери-ка ты себе этот шкафчик и софу.
– Да зачем, Михал Захарыч? – сопротивлялся Денис.
– Я решил! – ответил Володарский. – Через два часа юрист придет, нам еще многое надо успеть!
Он трепетно передал Денису в руки три толстые тетрадки с подробным описанием за многие года для кого, когда и какие работы делал, имена и фамилии, координаты постоянных клиентов и нужных людей.
– Это передаю тебе для работы. Тебе – настоящие, а для сыновей я другие сварганил, где записал, что ты на меня работал и что многое, по незнанию своему ученическому, мне отдавал, мол, ничего тебе от нашей совместной работы не перепало, только зарплата, да и та не вся. Мои войну начнут, а ты не при делах будешь, решат, что «лошок» Арбенин. Я кое-где по дому денежку попрячу, чтоб нашли, порадовались, а вот это тебе, – и он протянул Денису в руки большую, тяжелую матерчатую сумку.
Денис расстегнул молнию, извлек содержимое и обалдел! Старинный инструмент для работы краснодеревщика, цены которому не было и быть не могло, и большая, тяжеленная катушка золотой проволоки.
– Раньше тебе не говорил и не показывал, – торжественно произнес Михаил Захарович. – Для этого дня берег, когда ты превзойдешь меня в мастерстве! Знал, что ты поталантливее старого Володарского, вот и ждал!
– Нет, Михал Захарыч, нет, – отказывался от всего сразу Денис, пораженный до глубины души. – Мне вас и не догнать, и не постичь никогда! И это же богатство невероятное, у вас же сыновья!
– Сыновей своих люблю, но им не понять истинной ценности этого. Продадут, да и все! А это другое. Не деньги. Мне этот инструмент от учителя моего достался, а ему от деда. Точнее и ладнее инструмента нет, при всех современных технологиях! Он тебе как раз по руке будет, у Сафрона Лазаревича и деда его рука большая была, сильная, как у тебя. И проволока эта знатная, в ней золото особой пробы, сейчас тоже не сыщешь такой. Будешь вещь какую великую делать, пустишь в память о Володарском. И еще скажу тебе, Денис Васильевич, напутственное слово. Ты о себе перестань как о калеке ущербном думать, Виктории этой особо не доверяйся. Гнать не гони, что ж одному бирюковать, но женщину свою жди и ищи. Придет к тебе, как Катерина моя ко мне, негаданно! Ну, это я так, по стариковски, – улыбнулся мудрой, грустной улыбкой Володарский и неожиданно хитро подмигнул: – Ну, иди, сейчас юрист пожалует, опись моего имущества делать и завещание составлять.
– Михал Захарыч, ты меня не пугай! – взмолился Денис. – Ты что, помирать собрался?
– Да нет, – успокаивающе похлопал Дениса по плечу Володарский. – От дел хочу отойти, так, поделывать помаленьку для души. Из московской мастерской меня никто не гонит, ценят. Ее уж иным передали, да я у них как мамонт почетный. Попросили парнишку одного в ученики взять. Хороший парнишка, Бог таланту не дал, но к ремеслу охоч. Поучу еще. Ты приезжай, навещай старика, к тебе уж не поеду, тяжело мне.
С тем и отправил из квартиры, заспешив, чтоб, значит, с юристом Денис не столкнулся, «а то этот прохиндей все моим доложит!».
Через неделю Михаил Захарович Володарский умер на семьдесят девятом году жизни за своим рабочим столом в мастерской. Остановилось сердце.
Денис переживал такое тяжкое горе, невосполнимую потерю, сердце плакало, плакало и болело…
– Как жаль! – вздохнула Виктория. – Эпоха ушла! Великий Володарский!
Похлопала сочувствующим жестом Арбенина по плечу и по-деловому поинтересовалась:
– Когда похороны? Где? Надо своих обзвонить.
Он не сказал ей ничего, не мог, боялся: наговорит всякого или выгонит к черту!
Уехал в Москву. Заперся в квартире. Мама звонила, вздыхала:
– Деничка, мы с отцом так тебе сочувствуем! Ну что ж тут поделаешь, возраст.
Он ответил еще на несколько посыпавшихся звонков, односложно, старясь отделаться побыстрей. А потом и вовсе отключил все телефоны.
Пролежал полночи, проживая боль утраты, как сиротство горькое, провалился в сон, в котором улыбался ему Михаил Захарович да подбадривал:
– Да ну, Дениска, не беда! Присмотрю за тобой, не думай, не брошу!
Разбудил Дениса звонок в дверь. Проснувшись с колотящимся сердцем, он посмотрел на будильник – шесть ноль пять утра.
Кого там?
Распахнул дверь с единственной целью – погнать незваного гостя взашей!
Вадим. Уставший, умотанный, с щетиной суточной на щеках и ввалившимися глазами, отодвинув замеревшего на пороге Дениса, ввалился в квартиру.
– Из Красноярска летел. Хрен знает что, рейс прямой только утром, пришлось тащиться через чертовы кулички с пересадкой! – стягивая с себя дубленку, не останавливаясь, говорил он.
Затем повернулся к Денису, у которого ком в горле застрял от благодарности, и совсем другим тоном, откинув треп:
– Привет, братан!
Они, хлопнув ладонями в рукопожатии, обнялись, постояли.
