Его руки взметнулись и обхватили голову, зарывшись в волосы и поправляя ткань. Большие пальцы, скользнув под маску, подтянули её выше и огладили скулы. Лица коснулось его горячее дыхание.
— Не урони её, Гермиона, — мягко пожурил Драко.
И двинул бёдрами, не выпуская её лица.
Задохнувшись от нахлынувших чувств, она схватилась за его запястья и попыталась двигаться с ним в унисон.
Гермиона ощущала так много: и физически, и эмоционально. Она справлялась. Но это было на грани.
Конечно, у Гермионы были к нему чувства, потому что она живой человек.
Она живой, трепещущий, наполненный эмоциями человек. Их оттенки в желтизне её лица от переживаний; в покраснении скул от смущения или злости; в голубом отливе усталых слёз поверх синяков под глазами и в бледности губ от страха.
У неё вообще много чувств — они были даже к Грегори Гойлу, с которым Гермиона не разговаривала в жизни дольше нескольких минут. И пусть это всего лишь чувство непрошеной, но щемящей жалости, потому что Гойл без погибшего Крэбба выглядел меньше, слабее и сильно несчастнее.
С Драко она разговаривала (возможно, чаще спорила), работала над учебными проектами, патрулировала коридоры, целовалась и, в конце концов, спала.
Она могла бы притворяться пустой, как перевёрнутый сосуд, из которого вытекает любое наполнение. Пустой и холодной. Она — Гермиона Грейнджер, горячая головой, кровью, характером, факультетом… Но у неё получилось бы, ну конечно.
Она могла бы в совершенстве овладеть окклюменцией, но и это не уничтожило бы чувства и эмоции, а лишь скрыло бы их.
Она могла бы врать себе.
Но, само собой, у неё были чувства к Драко Малфою, просто их тяжело обозначить. Пока Гермиона была завалена учёбой, обязанностями старосты и смутными мыслями о будущем и у неё не было маховика времени, дарующего дополнительные часы в сутках, осознание, взвешивание, планирование этих чувств отодвигалось на задний план.
Однажды. Когда-нибудь. Скоро. В ближайшее время. В следующий раз.
Она притормозит, обдумает всё и примет решение, касающееся отношений с Драко Малфоем.
Пока же она не могла остановиться, ей нужно было двигаться.
Их стоны разной тональности и громкости, но вместе звучали удивительно хорошо. Почти мелодично. Гермиона отклонилась назад, запрокидывая голову, и перед глазами, в её собственной бордовой темноте, рассыпались золотистые искры.
Напряжение должно было смениться освобождением.
Должно было…
Внезапно Драко дёрнулся, скинув её с колен, руки оторвались от головы и обхватили Гермиону поперёк талии. Он метнулся, перевернув её на живот и вмиг накрывая своим телом. Влажный член мазанул по задней поверхности бедра под ягодицей.
— Ты…
— Я, я. Сейчас.
Она могла бы проклясть его, окажись под рукой палочка, но лишь уткнулась лицом в подушки и приподняла бёдра, раскрываясь и предвкушая. Драко никогда не разочаровывал её — не позволяла гордость, — но всё же промедление вызывало почти болезненное томление. Будто весь организм боялся недополучить своего.
Он вновь заполнил её одним резким движением, и тело сотряслось в такт толчкам.
Он двигался размашисто и жёстко, и Гермиона закрыла глаза, что было бессмысленно, когда она и так ничего не видела. Но жмуриться — это действие, а ей необходимо было делать хоть что-то.
Толчки рождали трение, наполненность, и Гермиона растекалась. В этот момента она могла бы позволить ему что угодно. Что угодно…
Вдруг он завалился в сторону; на миг Гермионе показалось, что, сбившись, Драко был готов упасть, но он лишь перенёс вес на одну руку, а второй дёрнул её ногу, согнув в колене. Гермиона захныкала, когда поменялся угол и сила проникновения.
Он сжал её ягодицу; рука опустилась на неё резко, короткие ногти впились в кожу.
Она стонала, ну конечно, она стонала в голос.
Второй рукой он с силой зарылся пальцами в её кудри и повернул голову на бок. Гермиона распахнула рот, хватая воздух, и Драко склонился ниже, врываясь языком между её губ. Он вылизывал, толкался, сжимал, и скованность в теле набирала силу. Дрожь прыгала за рёбрами, металась по низу живота, обжигала конечности.
Всё на мгновение сжалось.
Гермиона ахнула:
— Малфой!
— Грей…
Зубы вонзились в её нижнюю губу, и Драко с силой прижался лбом к её щеке.
Она расклеилась, растаяла, рассыпалась, распалась на куски. И в голове на миг мелькнуло, что это всё имеет смысл. Какой-то скрытый, потаённый, но имеет.
Драко отстранился, и, с трудом перевернувшись на спину, Гермиона замерла, раскинув руки. Грудь тяжело вздымалась, и ускоренный стук сердца отдавался по всему телу. Разгорячённую кожу охладило дуновение свежего воздуха; Драко явно взмахом палочки приоткрыл окно.
Голова была пустой… Почти пустой.
Драко вдруг склонился к ней и крепко поцеловал в губы, потом ещё раз, и снова — уже легко, почти касаясь. Гермиона ладонью прижалась к его плечу, способная лишь на это. Он лёг рядом, свистящее дыхание вырывалось изо рта.
Какое-то время они лежали молча. Отдыхали и справлялись с собой.
