Повернув головы, они посмотрели друг на друга и улыбнулись.
Коснувшись друг друга кончиками пальцев, они процитировали в унисон: «Потому что каждый атом во мне принадлежит и тебе».
Они обнялись, их гладкие белые руки касались высокой зеленой травы. Они прижались друг к другу так плотно, что трудно было понять, где одно тело, а где другое. И, вздрогнув, издав вздох облегчения, они слились в одно целое, став одной девочкой, которая вихрем ворвалась в саму себя цельной, единой личностью.
В ее голове, как в калейдоскопе, замелькали картинки: лицо того мужчины – оно было и злым, и нежным; лежащие в углу тяжелые цепи, которые долгое время ограничивали ее жизненное пространство; до боли знакомая ручка на водяном насосе; растрескавшийся коричневый кувшин; железные горшки и кастрюли; книга, торчавшая из кармана ее фартука; бутылка масла, которым заправляли лампы; тесная кладовая, где хранились консервы, крупы и специи; поросшие мхом стволы сосен, она ориентировалась по ним, когда, сжимая в руках пакет с несколькими дорогими ей вещами, спускалась с гор в долину, уходя от хижины все дальше, и дальше, и дальше; магазин, где она украла карту, потому что у нее не было денег – не считая, правда, четырех монет достоинством в 25 центов, которые она нашла под печкой. На них она купила себе колу, чтобы хоть чем-нибудь наполнить свой желудок, который после нескольких дней пути ссохся от голода. Ей тогда показалось, что ничего вкуснее этого напитка она в жизни не пробовала.
Ничего вкуснее этого она еще не ела. Рот Энджи был наполнен сладкой кремообразной массой. Она ела крем-брюле. Нежный карамельный соус буквально таял на языке.
Ее ресницы дрогнули, и, открыв глаза, она в тот же миг увидела глаза доктора.
– Это просто изумительно, Линн! Вам обязательно нужно заказать себе такое же мороженое.
– Анжела… – прошептала доктор, и ее глаза наполнились слезами.
Энджи удивленно подняла брови.
– Почему я назвала вас по имени?
Доктор Грант схватила салфетку и промокнула влагу, блестевшую в ее глазах.
– Девочка-скаут всегда называла меня Линн. Она теперь… в тебе?
– Полностью, – сказала Энджи. – Эй, что случилось? Почему вы плачете?
Доктор Грант – Линн – громко шмыгнула носом.
– «О, дорогая, как это нелепо! Прямо за десертом. Я оставлю его для Красотки. Мне нужно уйти», – сказала она, и сразу появилась ты. Я даже не смогла попрощаться с ней.
Энджи засмеялась.
– Вам не нужно прощаться с ней, Линн. Я все еще здесь. – Она вздохнула и проглотила еще одну ложку крем-брюле.
– Энджи, добро пожаловать в свое единое и неделимое «я»! – сказала доктор Грант и разрыдалась. Это было совершенно непрофессиональное, но чрезвычайно приятное проявление любви и благодарности.
Из школы домой я шла пританцовывая. Точнее, не шла, а летела, не касаясь земли. Во рту по-прежнему ощущался сладковатый привкус крем-брюле. Вернувшаяся из библиотеки мама смотрела на меня с нескрываемым любопытством. Меня буквально распирало от желания поскорее все ей рассказать, но нужно было дождаться подходящего момента. И мама, сама того не зная, мне в этом помогла, попросив помочь ей накрыть на стол.
– Ты уже определилась, какой подарок хочешь на Рождество? – спросила она, передавая мне столовое серебро.
Я улыбнулась ей и, встав на цыпочки, радостно воскликнула:
– Я уже получила то, чего хотела больше всего на свете, – себя саму! Все мои двойники соединились в одно целое. Ну, или почти все.
– Ох, не может быть! Неужели все закончилось? – радостно всплеснув руками, спросила она.
Я кивнула и улыбнулась такой широкой, счастливой улыбкой, что мои щеки едва не треснули от напряжения.
– О Энджи, дорогая моя! – воскликнула мама, прижимая меня к себе дрожащими руками. – Такой огромный подарок под елку не поместится, – сказала она, всхлипывая, и прижалась губами к моему уху.
В последнее время она стала очень сентиментальной.
– Мама, мамочка, мамуля! – радостно пропела я и обняла ее. Раздался тихий звон серебра, и я развела руки в стороны, чтобы случайно не уколоть ее вилкой или ножом. – Ты права. Тогда я, пожалуй, остановлюсь на сапогах для верховой езды. Что ты на это скажешь?
Этот выбор, похоже, сделала за меня Болтушка. Однако после того, как мы превратились в единое целое, ее желания стали моими желаниями.
– И это все? – спросила мама, отстранившись. Ее порозовевшее лицо было влажным от слез.
– Эти сапоги безумно дорогие, – заметила я. Зайдя в магазин, который находился прямо рядом с конюшнями, я поинтересовалась их ценой.
– Может быть, ты хочешь, чтобы мы купили тебе еще и эти странные штаны? – спросила она, вытирая глаза.
Они тоже стоили невероятно дорого.
– Нет, не хочу. Мне вполне удобно в своих кожаных джинсах, – ответила я. – И вот еще что…
Я не решалась спросить об этом. До Рождества оставалось всего две недели, и меня мучил только один вопрос: кто будет сидеть за нашим праздничным столом?
