Она решила выждать еще немного, мысли метнулись к услышанному. Один из белоголовых напал на Иглу во время личной беседы? Немыслимо. Что вообще работник мог делать на территории гарнизона? То было неправильно, но она от души понадеялась, что, прежде чем его поймают, стража как следует понервничает. У парня нет шансов покинуть гарнизон, но впереди ночь, он может хотя бы спрятаться. Пусть Пинкус побеспокоится. И кого Якоб лечил с утра? Этого Рикарда, который якобы погиб под завалами? Зачем тогда врать в бумагах?
Она прислушалась, аккуратно приоткрыла дверь. Тишина. Райя вылезла, с глупым видом вновь подергала заднюю дверь. Нет, все еще заперто. Осталось подгадать, чтобы Якоб был в своем кабинете, а не возле кровати больного. Пинкус, очевидно, уже удалился, сжимая в руках предназначенную для нее отраву, а стража с ног сбилась в поисках в беглеца. На нее не обратят внимания, надо лишь незаметно вернуться в гостевой дом.
Затем выждать день, с милой улыбочкой известить привратника, что бумаги в порядке и она увидела, что хотела… А ведь она правда увидела. В скором времени Пинкуса будет ждать новый визит, уже не столь приятный. Жаль, что она не нашла никаких доказательств, а красть бумаги слишком недальновидно, возможность упущена. Но ее слов будет достаточно. Дальше за дело примется Морн, Черная мантия создан для решения подобных проблем. Что бы тут ни готовилось, мятеж, бунт или заговор, – он разберется.
Райя прижалась ухом к двери, но не услышала ни звука. Аккуратно приоткрыла дверь. За окном окончательно стемнело, комната утонула в полумраке и была почти пуста, лишь на ближайшей кровати она увидела очертания лежащего тела. Девушка перешагнула через порог, приблизилась к койке. Горло сдавил рвотный спазм. Игла узнавался благодаря мешковатому одеянию, торчащему из-под одеяла, лысой голове, тонкому рту. Впервые за сегодня она увидела, что губы церковника не плотно сжаты. Нижняя половина лица отражала безмятежность, из приоткрытого рта вылетало сиплое дыхание спящего. А вот верхняя половина… Нельзя сказать, что она отсутствовала, но священнослужитель изменился до неузнаваемости.
На глаза Якоб наложил тонкую повязку, сквозь нее просвечивались две черные дыры, в которых когда-то покоились белесые глаза. Глазные яблоки, как и брови, полностью отсутствовали, вся кожа вокруг выглядела обожженной. Страшные рубцы чуть светились, поблескивали в темноте. Казалось, лицо Иглы светится изнутри, оттого черные провалы на месте глаз выделялись и выглядели еще страшнее. На ум пришли прочитанные этим вечером строки: «Светлый лик молитвы укажет путь в темные времена. Обнажи скрытое в себе и получи сполна благословение небес».
Этот светлый лик вызывал у нее лишь тошноту. Против обыкновения Райя приложила три пальца ко лбу, затем пересекла перемещение. Дверь была открыта нараспашку, у входа никого не было. Кабинет Якоба был заперт, полоска света у пола говорила о том, что врач засел внутри. Стараясь не издавать ни звука, она рванулась ко входу, приоткрыла створку. Темнота. Слава Годвину, привратник не стал тратить ресурсы на охранение лечебницы. Сейчас она была готова превозносить любого из изначальных, независимо от отношения к ним.
По площади идти было опасно – раз Пинкус уверен, что весь вечер она провела в своих покоях, пусть так и остается. Прижавшись к стене, она двинулась вдоль здания, стараясь оставаться в тени. Теперь, когда она знала, куда смотреть, всеобщая суматоха бросалась в глаза. Факелы по периметру некому было разжечь, зато караул у главных ворот разросся до пяти человек. Все слуги испарились с улицы, вдалеке мерцали огоньки, солдаты патрулировали периметр.
Райя аккуратно выглянула из-за угла госпиталя. Никого. Вздохнув, она досчитала до трех и стремительно зашагала вдоль длинного одноэтажного здания у края площадки – по словам Пинкуса, это был продовольственный склад. Несколько раз ей казалось, что она слышит шорох прямо за спиной, любая тень представлялась стражником, который вот-вот отделится от стены и грозно спросит, почему она шляется по территории в темноте. В таком случае возможности для лжи были безграничны: в конце концов она столичная гостья, а значит, имеет право находится там, где ей угодно. Но по-глупому попасться и затем проверять, донесут ли Пинкусу на то, что она отнюдь не отдыхала в своих покоях с дороги, не хотелось.
