— Нет, там тепло, — глумливо отозвался Федор.
— Вот видите, с детьми ничего не произойдет. Я даже уверен, что при необходимости мы найдем одеяла.
Она начала одевать детей. Те молча собирались, понимая, что происходит что-то неправильное.
Юрий Павлович сказал:
— Татьяна, надо, чтобы вы оставили для мужа записку. Я продиктую. Дайте бумагу и что-нибудь пишущее.
Татьяна, как зомби, подала листок из альбома для рисования и фломастер.
— Прекрасно. Напишите: «Ты знаешь, что делать».
Она непонимающе уставилась на Юрия Павловича. Тот терпеливо объяснил:
— Он действительно знает, будьте уверены. Вообще, Татьяна, вы просто делайте то, что я вам скажу. Это существенно упростит все, включая и ваше выживание.
— Вы ведь врете? Вы убьете нас!
— Ну, не исключено и это, если Борис начнет заниматься самодеятельностью. Но он же не станет, я надеюсь? Потому что очень неприятно — убивать детей. И красивых женщин, кстати, тоже. А если все пойдет так, как надо, вы останетесь в живых.
Она написала записку, и Юрий Павлович отнес ее на кухню.
— Значит, так, — сказал он, вернувшись. — Сейчас мы пойдем садиться в транспорт. Я вас умоляю, помните о том, что стрелять будем вначале по детям. Просто, чтобы вы это видели. Понимаете?
— Да, я понимаю, — прошептала Татьяна бескровными губами.
— Я знал, что мы договоримся. Федор, возьми опять автомат и покажи даме, как ты его держишь, чтобы уже полностью отбить желание заниматься самодеятельностью.
Хмыкнув, Федор спрятал пистолет и положил автомат в коробку. Потом развернул ее, и Татьяна увидела специальные прорези для рук. Благо — даря им оружие можно было держать наготове, и никто со стороны не догадается, что вот этот дядька с коробкой вооружен и явно опасен.
Они вышли на лестницу. Впереди шел Юрий Павлович, за ним — Татьяна и дети. Замыкал эту процессию Федор с автоматом наготове.
Не успели они пройти пролет, как навстречу попалась соседка по лестничной клетке. Она поздоровалась, а потом разглядела лицо Татьяны и удивленно спросила:
— Танечка, а чего это с тобой? На тебе просто лица нет!
Повисло молчание. Если бы здесь был посторонний наблюдатель, он бы смог посчитать время и заметить, что длилось оно секунд пять. Но для Татьяны время явно поменяло свой ход. Она стояла, совершенно не представляя, что говорить, зато отлично зная, что любое неосторожное слово может стоить жизни ее детям.
Юрий Павлович сказал вместо нее:
— С мужем несчастье приключилось. Вот видите, едем в больницу, вещи везем. И детей он хочет увидеть.
— Ой, ужас какой! — воскликнула соседка. — А что с Борисом?
Татьяна продолжала молчать. Она, казалось, вообще разучилась пользоваться речевым аппаратом.
Юрий Павлович жестом попросил соседку наклониться к нему поближе и прошептал ей в ухо:
— Не хочу, чтобы дети слышали. Борис под машину попал. Травма очень серьезная. Пришел в сознание — попросил, чтобы привезли родственников. Вот Татьяна ему вещи везет.
Соседка проглотила это вранье не поперхнувшись. Еще бы. Кто поверит, что этот представительный, солидный мужчина — преступник. Преступники выглядят совсем по-другому! В итоге любопытная женщина, бормоча в сторону Татьяны стремительные извинения, пронеслась к себе. Когда Татьяна была на пороге подъезда, она услышала, как щелкнул замок соседской квартиры.
На улице стоял микроавтобус, к которому подтолкнули Татьяну. Она помогла детям залезть в кузов, забралась сама.
Кузов был пассажирским, но без окон. Туда, кроме женщины, влезли еще Федор и Юрий Павлович. Третий похититель сидел за рулем.
— Поехали, — скомандовал Романов, а потом повернулся к Татьяне и укоризненно покачал головой: — Вот видите, как я забочусь о вашей безопасности. И не только о вашей. Если бы вы продолжали тормозить, нам пришлось бы стрелять. И в вас, и в вашу любопытную соседку. А я постарался, выгородил…
Микроавтобус ехал, но из кузова не было видно куда. Только через некоторое время по изменившемуся шуму и возросшей скорости Татьяна поняла, что они покинули город.
— Куда мы едем? — спросила она.
— Как «куда»? Конечно же, в Москву! — рассмеялся Юрий Павлович.
— В Москву! В Москву! — обрадовалась Ленка.
Татьяна посмотрела на эту неуместную детскую радость и расплакалась…
Борис сидел на кухне, тупо глядя на записку, лежащую на столе. Слова, написанные синим фломастером, резали душу не хуже цепной пилы и оставляли позади такие же рваные раны. Да, Комбат с каждым мгновением чувствовал себя все более уязвимым. И ничего не мог с этим поделать.
Он-то, глупец, думал, что уже все пережито, что нет в этой жизни таких потрясений, чтобы он превратился в тряпку на ветру. А вот — ошибался. И теперь не поднять руки, не отвести глаз от синих буковок. Они страшные — страшнее, чем ранение в живот, чем несущийся на тебя танк, чем… да какое сравнение тут подберешь?
И кто скажет, каким было то усилие, которым Рублев вытолкнул из себя слезы? Но у него это получилось, он уронил голову на руки и зарыдал.
