Так же, как Голубое озеро, за время нашего выселения в 1944-м году (девятого и тотального) пострадала практически вся природа, и не только флора и фауна. Даже святые места были осквернены или вовсе уничтожены: кладбища, музеи, древние башни, – словом, все, что могло напоминать о культуре и быте этноса нохчи. Чурты (надмогильные стелы с арабской вязью) вырывали и увозили. Из них делали тротуары, основы досок почета и показателей результатов труда, фундаменты под свинарники, дома, конторы, туалеты, склады, мехмастерские, фундаменты ограды. Я считаю это варварством, кощунством, мародерством, глумлением над усопшими (читайте об этом также: «Ночевала тучка золотая» А. Приставкина; «Так это было», 1993 г. Светлана Алиева, 3 тома).
Все мои старания вразумить пришлых казаков были тщетными. Меня обозвали националистом, заслушивали даже на парткоме. Однажды один из моих, мягко говоря, вечных оппонентов, завзятый шовинист и сталинист Томилин, поручил трактористу Дорофееву стащить на С-100 купол мечети в селе Майском (Новые Атаги).
Ну, не варвар ли!?
Я не позволил свершиться этому богохульству, и красавица-мечеть в Атагах стоит по сей день. Когда же меня назначили директором совхоза «Шалинский», первым делом я распорядился вернуть чурты на свои места. Со всех сел мы свозили их на кладбища. Люди благодарили нас. А многие шовинисты из казаков, поняв, что прошлого, откровенно террористического и варварского, уже не вернуть, попросту сбежали.
Работать ветврачом, а главным – тем более, в период возрождения республики было очень трудно. Смена жителей, движение, хаос, полный разброд. Отъезжавшие грабили все, что попадалось под руку. Территория была огромная, 58 километров по периметру. Это села: Колхозное, Мескер-Юрт, Герменчук (Мостовое), Курганное (Белгатой), Майское (Новые-Атаги) и Дубай-Юрт с Чирь-Юртом. И проконтролировать вовремя все села сразу не было возможности. Служебного, скоростного, транспорта не было. В Дубай-Юрт, Чир-Юрт и Новые-Атаги я добирался через Грозный на попутках. Из села Чишки голышом через Аргун-реку в Дубай-Юрт. Оттуда перекладными – вниз, порою пешком – в Чир-Юрт, Новые Атаги и Белгатой. Уходило минимум три дня. В любое время года мне приходилось лезть в быстрый и студеный Аргун. Сейчас это накопление стрессов сказывается: простужен, ноги и руки слабеют, остеохондроз, ишемия. Я в шутку называю это «букетом 58-года».
Вспомнил эпизод: в селе Чир-Юрт зимовал молодняк крупного рогатого скота – откормочный. Бригадир по заказу «хозяев» послал весеннюю «телегу» на меня сразу по двум адресам: в РК КПСС и в прокуратуру: «Ветврач не лечит больной молодняк, из-за этого в совхозе большой падеж скота». В то время начальником Райсельхоза был Клименко – бывший секретарь парткома нашего совхоза. Он еще с Глотовым работал. Они дружили семьями. И, естественно, меня терпеть не мог. Первый секретарь РК КПСС тоже был из их круга. Словом, обрадовались недруги мои: повод нашелся, чтобы осадить меня. Вызвали «на ковер». Выслушав внимательно выступивших, я попросил слова.
– К чему эти разговоры? – начал я, глядя в лицо первому секретарю. – Создайте комиссию и возглавьте ее. И прошу вас подключить специалистов из Обкома партии, КГБ и МВД.
Первый был вне себя от такой наглости. Он-то ждал, по партийной привычке, наверное, что я лебезить буду, прощения просить. Видя его пунцовое от ярости лицо, я добил его, сказав:
– Да, кстати, можете и из ЦК партии комиссию пригласить, – улыбнувшись, и довольный своим маленьким триумфом, я вышел.
Уверенность мне придавал тот факт, что я знал все до мелочей, что происходило в моем хозяйстве. Да, был падеж. Но пало всего лишь 14 голов. И вина в этом была как раз бригадира-жалобщика. По меркам других совхозов и районов, это был мизер. Хотя, если бы этот «накат» появился лет на пятнадцать раньше, Лаврентий Берия всех расстрелял бы, не иначе. Так или по-другому, но комиссию создали. Возглавил ее Клименко. Кроме которого, в нее вошли инструктор РК КПСС и инспектор из ОБХСС, прокуратуры и КГБ, главный ветврач района Б. Шадиев, главный зоотехник нашего совхоза Атарщиков.
Приехав на место, мы (члены комиссии и я) увидели огромный, тонны на три комбикорма, обитый железом амбар. Рядом были привязаны буйвол и бык. Частные. Прямо лоснятся от жира, ворчат. Перед ними к тому же глубокие, с комбикормом, индивидуальные корыта. Тут же – вода. А вот чуть поодаль стоит грязный и тощий молодняк, уже совхозный. Невдалеке навалена гора трупов. Однако «автор» всего этого, он же – жалобщик, стоит в позе обвинителя, самодовольный такой.
