– Я пришел выразить волю оскорбленной нации! Попранная в своих исконных правах, отданная на растерзание алчным еврейским банкирам и беспощадным кавказцам, нация прибегает к последнему, освященному богами праву, – к восстанию! Вы отказали нам в законном праве проведения партийного съезда и получите игру свободных сил на улицах и площадях! Вы надругались над нашими святынями, отдав рынки азербайджанцам, гостиницы чеченцам, а водочную торговлю дагестанцам, и в ответ получите тотальную войну! Мы уже брали мэрию в девяносто третьем году, и кровь наших воинов на ваших руках! Миф о национальном вожде, который вам казался неопасным, подвергался жестоким насмешкам и поношениям, обрел в моем лице стальную волю и божественное воплощение! Мы делаем вас главным виновником русского горя, которое сливается с немецким несчастьем! Две великие идеи, русская и германская, нуждаясь в возрождении, выбрали меня, в ком дышат почва и кровь. Я – Перун и Один, «дранг нах остен» и «шпринг нах вестен». Нам известно, что вы женаты на бухарской еврейке, ваши дети имеют израильское гражданство, вы вкладываете деньги в израильскую атомную программу, и ваша настоящая фамилия – Кац, как бы вы ни пытались произвести ее от слова «кацап»!
Фюрер взирал на Мэра, словно раздумывал, как бы ловчее затолкнуть его в газовую камеру… По его лицу разливался румянец гнева, и он был похож на древнего русича и на штандартенфюрера СС.
– Понимаю ваше возмущение, – тихим, проникновенным голосом ответил Мэр. – Не отвожу от себя вашего гнева… Готов платить по всем счетам… Но прежде чем я добровольно отдам себя в ваши руки, хочу показать вам эмблему, которую держу при себе днем и ночью… – Мэр распахнул борт пиджака, и на подтяжке обнаружился партийный значок, тот же, что и у Фюрера на кожаном ремне портупеи, – крохотная черная свастика, помещенная в алое сердце, с золотистой надписью «Слава России!».
– Что это? – воскликнул Фюрер, и на лице его изобразилось волнение, подобное тому, что испытал Гитлер, узнав об открытии второго фронта. – Как прикажете это понять?
– Очень просто, – ответил Мэр, – я рядовой член партии, состою в черкизовском отделении, значусь под фамилией Акациев, кратко – Кац, нигде не афиширую свое членство, но с моей негласной деятельностью связан ряд процессов в партии, которые даже вам могут показаться счастливым стечением обстоятельств…
– Что вы имеете в виду? Какие процессы в партии? Какая негласная деятельность?
– Прежде всего вернемся к октябрьским событиям девяносто третьего года, о которых вы вскользь упомянули… Ведь это я, в обход жестокосердного Лужкова, распорядился нагреть воду в водометных машинах до комнатной температуры, что избавило демонстрантов от воспаления легких… Я распорядился заменить стальную колючую проволоку пластмассовой, что позволило демонстрантам преодолеть «спираль Бруно», окружавшую мэрию… Это я посылал в осажденный Дом Советов бутерброды с икрой для Руцкого и гигиенические принадлежности для Светланы Горячевой… Я лично, переодетый в кожанку диггера, выводил вас и ваших товарищей из горящего Белого дома по тайному подземному туннелю… Это я прокурора Казанника, который лечился у моего знакомого логопеда, убедил подписать амнистию узникам Лефортова, что обеспечило им свободу.
– Как? – Фюрер был изумлен, словно ему сообщили о появлении русских танков в районе Тиргартена. – Так это вы были в куртке диггера и дали мне карманный фонарик? Значит, вам я обязан жизнью?
– Мы все один другому обязаны жизнью, – скромно заметил Мэр. – Мы, русские, должны помогать друг другу, как это делают кавказцы или евреи. Те немалые суммы, которые вдруг появлялись на счетах партии и о происхождении которых вы только гадали, – их перечислял тоже я…
Фюрер шагнул к Мэру, обнял его, и тот почувствовал запах моря, исходящий от влажной бороды. Несколько крохотных креветок переметнулись к Мэру и поселились на отмели его лобка.
– Забудьте все злые слова, которые я только что произнес в ваш адрес, – промолвил Фюрер, выпуская Мэра из объятий. – Располагайте мной. Что я должен сделать для вас?
– Вам предстоит совершить деяние! Но не раньше, чем мы побываем в аквапарке…
С этими словами Мэр взял Фюрера за руку и повел сквозь стену кабинета по просторной аллее туда, где раздавался шум и плеск воды.
