Аня, тоскуя, смотрела на сцену. Она не понимала происходящего действа. Ей было жаль худого бородатого Лимонова, которого злые люди заставляли танцевать и подпрыгивать; было жаль омоновцев, которые могли бы изучать в университете филологию и русский язык, но, дабы прокормить детей и матерей-старушек, были вынуждены размахивать резиновыми дубинками; было жаль сидящей по соседству миллионерши в бриллиантах, которая болела неизлечимой болезнью и перед смертью торопилась показать людям свои самоцветы и золотые перстни; было жаль молчаливых ученых, похожих на стайку запуганных воробьев, особенно того, что непрерывно чесался, да и того, что прикрывал впадину посреди лица батистовым платочком; было жаль молчаливого бородатого монаха в скуфейке, которого перед входом в зал заставили снять монашеское облачение и нарядили в нелепые джинсы; было жаль барашка, которого резали за сценой, а также убитого кенийского козла, на хвосте которого играли яростный краковяк; было жаль тележурналиста Крокодилова, – когда-то, сердобольный и милостивый, одаривал нищенок у входа в церковь, а теперь очерствел духом в услужении власть имущим, забыл, что когда-то плакал над книжицей Достоевского «Униженные и оскорбленные»; было жаль себя, которую уловили, выставили здесь как приманку, чтобы ее ненаглядный Сереженька увидел ее по телевизору, пришел, а его бы немедленно схватили притаившиеся стражи.
Действие балета переместилось в тюрьму. В мрачном подземелье заключенных выводили на прогулку. Они были в ярко-оранжевых балахонах, скрывавших лица, стреножены цепями, как узники Гуантанамо, держали скрученные руки за спиной, на поводках у надзирателей, которые были одинаково черные, с намалеванными белыми ребрами и мучнистыми черепами, изображавшими смерть. Оранжевые заключенные, покачиваясь от усталости, кандально гремели цепями. А жуткие, все на одно мертвое лицо, надзиратели танцевали ритуальный танец, передавая друг другу огромный ключ, символизирующий тюремные засовы.
Следующая сцена рассказывала о свидании Лимонова с возлюбленной, которая явилась к нему в камеру в момент, когда печальный узник завершал книгу «Священные монстры». Он оторвался от писания, увидел свою восьмилетнюю подругу и неизменную морскую свинку, поцеловал сначала белесенькую острую мордочку животного, а потом, в лобик, свою милую, неутомимую в ласках девочку. Последовал танец любви. Лимонов и девочка стояли в разных углах камеры, протягивали друг к другу руки, а морская свинка носилась от одного к другому, подсвеченная лазером. Где-то за сценой звучали старообрядческие песнопения.
В зале не осталось равнодушных: кто-то тихо плакал, кто-то роптал: «В современной России чистая любовь возможна только в казематах…»
Немолодая женщина с сохранившимся культурным наследием произнесла:
– Это нынешние Ромео и Джульетта!
Ей вторила дама советского вида:
– Это – Тристан и Изольда!
– А я бы заметил, – наклонился к ним их пожилой спутник, красивший волосы хной, – я бы сказал, что это Свинарка и Пастух. Видите, свинка бегает…
Внезапно, как и все в этом экстравагантном балете, на сцену, в гнетущую атмосферу тюрьмы, ворвались яростные люди в черных масках-чулках, с автоматами. Среди крепких мускулистых мужчин, танцуя подбежавших к краю сцены, на втором плане виднелись женщины, в длинных юбках, таких же масках, сквозь вырезы которых смотрели огненные темные глаза.
Мужчины выпустили в потолок трескучие автоматные очереди и закричали:
– Аллах акбар!..
Зал воспринял их появление как штурм американской базы Гуантанамо боевиками «Аль-Каиды», явившимися на помощь плененным товарищам.
Несколько находившихся в зале мусульман, экзальтированных балетом, повскакали с криками:
– Аллах акбар!..
Симпатизирующая лимоновцам молодежь стала скандировать:
– Янки, гоу хом! Со-ци-а-лизм! Лимонов – да, янки – нет!
Буржуазная часть публики возмущалась выходкой экстремистов, сочувствовала охранникам тюрьмы, похожим на пугающие скелеты.
– Нам нужна великая Россия, вам нужны великие потрясения!.. – выкрикнул господин в жилетке со столыпинской бородкой.
– Да здравствует Шарон! – завопил банкир с бриллиантовым перстнем, которого супруга называла Осей.
В зале готова была возникнуть потасовка. Но стоящий на авансцене мужчина в маске направил автомат в передние ряды, выпустил очередь. Было видно, как брызнул мозг из головы некрасивой худощавой женщины, похожей на певицу Аллегрову. И эти капли розового мозга, запятнавшие несколько рядов, веер латунных гильз, брызнувших из «Калашникова», хриплый, с кавказским акцентом, рык человека: «Всем сидеть, русские суки!» – все это было натуральным, жутко выпадало из замысла постановщиков. Тем более что танцоры, изображавшие Лимонова и его малолетку, в страхе уползали со сцены, а морская свинка, пойманная за хвост женщиной в маске, визжала, не привыкшая к такому обращению.
И этот визг негодующего зверька породил истерический вопль в зале… Другой… Третий… Зрители повскакали, кинулись, давя друг друга, к выходу.
