Именно в этом культовом Дворце давалась премьера широко разрекламированного еще до представления балета «Лимонов», музыка для которого была написана двумя рок-композиторами по прозвищам Австралия и Антарктида, а костюмы и декорации исполнил культовый художник, выходец из России, Микаэль Шемякер. Сам Лимонов продолжал сидеть в тюрьме вместе с товарищами по партии, которых называл «саратники», ибо местом заключения был Саратов. Им вменялась в вину попытка государственного переворота в Южно-Африканской Республике в пользу буров. Выдали Лимонова властям буряты, спутавшие себя с белым меньшинством ЮАР и не желавшие для своего маленького, возглавляемого певцом Кобзоном народа великих потрясений. Трансляцию балета предполагалось вести по каналам Центрального телевидения и по Си-эн-эн, для чего в зале были установлены телекамеры. У Дворца стояли огромные фургоны с антеннами-ретрансляторами. Вся телевизионная феерия была поручена мастеру театральных трансляций, изысканному эстету и другу саратовского узника журналисту Крокодилову, про которого злые языки говорили, что именно он навел бурятов на след своего друга. Особую пикантность предстоящему действу придавало состоявшееся накануне выступление Министра бескультурья и матерщины, который сказал: «Мать вашу, это и есть высшее проявление гребаной российской демократии!.. Этот красный Хер Гевара портит воздух в тюремной камере, а его искусство создает озон нашей национальной культуры!.. Он – в зоне, а мы – в озоне, ха-ха-ха!..»
Был аншлаг, зал был полон. Здесь присутствовали сливки арткритики, которая еще недавно упивалась мучительной либеральной эстетикой, где господствовал голубой, венозный цвет исколотых шприцем рук. Теперь же, утомленная гомосексуализмом, проникшим из салонов в Кремль, Правительство и Государственную думу, критика все больше склонялась к алому цвету революции, предпочитая, однако, красить в эти огненные тона не мостовые и фасады домов, а холсты картин и театральные декорации.
Здесь был средний класс, считавший для себя обязательным следить за новинками искусства, чтобы можно было во время бизнес-ланча побеседовать с другом-дилером, или приятелем-брокером, или товарищем-менеджером о замечательном балете, где рассказывается о трагической судьбе какого-то цитруса.
В партере расселись богачи и их жены, принеся в зал алмазные перстни и бриллиантовые колье, которые, по мнению ювелиров, теряют свой солнечный блеск от долгого хранения в сейфах. Эти респектабельные буржуа страшились всякой революционности и пришли на спектакль, чтобы убедиться в невозможности восстания на площадях и баррикадах, а только в танце и музыке, куда они были готовы вкладывать деньги, одновременно субсидируя строительство тюремных изоляторов для подлинных бунтарей и смутьянов.
Явился на спектакль стеклодув Тихон, сменив ради такого случая подрясник и клеенчатый фартук на джинсовый костюм, который слегка нелепо смотрелся рядом с церковной окладистой бородой, скуфейкой и торчащей из-под нее засаленной косичкой.
Все на мгновение умолкли, повернулись в одну сторону, когда в зал вошла Аня, прекрасная в своем темно-вишневом платье, с сияющими, небесно-голубыми глазами, с золотистыми волосами, над которыми священнодействовали лучшие парикмахеры столицы.
– Кто это?! – воскликнул критик журнала «Афиша», большой ценитель подлинной женской красоты.
– Ты разве не знаешь? Это голливудская звезда Клаудио Ричи, получившая «Оскар» за лучшую женскую роль в фильме Маркуса Вольфа «Царица Савская», – с тоном превосходства отозвался критик журнала «ОМ», специалист по немому кино.
– Ну, ты, критик общества глухонемых, не гони! – презрительно, со знанием дела, оборвал его обозреватель глянцевого журнала «Жалюз», где печатались тексты в виде водяных знаков и фотографии, которые начинали смотреться лишь после того, как журнал опускали в проявитель. – Это «Мисс Европа» Ева Крюгер, вышедшая замуж за греческого миллионера Аспазиса.
– Хотел бы я такую трахнуть, – вздохнул репортер журнала «Плейбой», достаточно громко, чтобы это высказывание услыхала огромного роста женщина в мини-юбке и солдатских кирзовых сапогах, сопровождавшая нежную красавицу.
Великанша наклонилась к похотливому журналисту, дохнула на него обжигающим запахом лука и креозота и сказала:
– А вот я тебе сейчас яйца вырву по самый корень! – отчего неосторожному донжуану на мгновение стало жутко.
Аня прошла к уготованному месту, потупя взор, зная, что она – пленница, что по обе стороны, на соседних креслах, сидят стерегущие агенты и охранница с волосатыми руками, старавшаяся говорить нежным басом, не спускает с нее жестоких медвежьих глаз.
«Милый мой, Сереженька, где же ты, ангел мой?… Отзовись из своего далека!.. Не вздумай сюда приходить!.. Они ищут тебя, хотят схватить и замучить!..» – с этими мыслями Аня опустилась обреченно в кресло и стала ждать.
