И Плужников услыхал эту весть. Он находился у Таганской площади, среди тяжелого, вязкого как пластилин завитка машин, который медленно тек по кругу. Он поднимал руку, пытался остановить машину, чтобы мчаться в Текстильщики, во Дворец, откуда, сквозь чад и гул, доносился до него любимый голос, звучали задушевные, исполненные нежности слова. Он замер, ошеломленный, весь превратился в слух, как в былые времена, когда на лодке слушал звуки моря. И теперь, из грозного мироздания, где ревели моторы, стенали разорванные на куски люди, двигались на предместья городов стреляющие танки, из репродукторов неслись хула, брань, богохульство, он вдруг уловил божественный звук любимого голоса. Откликнулся на него: «Аня, любимая, слышу тебя, стремлюсь к тебе, спасу тебя!..»
Аня произносила эти простодушные слова, но они, улетая сквозь стены зала, через оцепление солдат, ряды мокрых броневиков, начинали звучать иначе: «Сереженька мой, ненаглядный… Люблю тебя… Я невеста твоя и жена… И мать, и сестра… И дочь твоя, и возлюбленная… Ношу под сердцем нашего сына… Приходи ко мне, обними… Мы снова пойдем по белому снегу под голубыми березами, ты протянешь мне чистый, благоуханный снежок, и в том месте, где ты его зачерпнул, на опушке откроется красный лист брусники. Это и есть наша с тобой любовь, наш сын, наша родная сторонушка…»
Плужников слышал ее. Был рядом. Обнимал, целовал ее чудные руки, мягкие душистые губы, голубую жилку на шее… Он опускал ее в распряженные сани… Наклонялся, видя, как дрожат ее напряженные веки. Сани начинали катиться все быстрее… «Милая моя, ненаглядная, люблю тебя!»
Зал, прослушав ее песню, преобразился. Людей оставили страх и отчаяние. Они больше не чувствовали себя покинутыми и обреченными. О них думали, о них молились, к ним спешили на помощь.
Это преображение коснулось и тех, кто в черных масках-чулках расхаживал с автоматами. Они опустили стволы.
Иные стянули с голов уродливую тесную ткань, и открылись женские красивые лица, утомленные и печальные. Даже предводитель захватчиков Арби-Яковенко, опечаленный, опустился в кресло. В его жестяной душе подневольного служаки возникло сомнение: стоит ли дальше мучить этих беззащитных людей, и, может быть, открыть настежь двери и выпустить всех на свободу… Даже циничный и неутомимый во зле телемаэстро Крокодилов утих, перестал понукать операторов. Вспомнил, как в детстве вытащил из кармана у школьного товарища деньги и купил на них эскимо. Теперь, вспомнив этот забытый случай, он устыдился.
Казалось, в зале постепенно исчезает разница между террористами и заложниками. Все становятся похожими друг на друга, усталыми и печальными людьми. О них помолилась эта слабая женщина, которая покинула сцену и вернулась на место, пропев о милосердии и любви.
Эти перемены в зале уловил Модельер, наблюдая по телевизору пение Ани и благодатное воздействие его на умы и сердца людей.
– Проклятье!.. – выругался он, отставляя стакан с чинзано так резко, что напиток выплеснулся на Счастливчика, который, казалось, тоже был заворожен и очарован пением. – Праведник не пришел!.. Подсадная утка перехитрила нас!.. Приступаем к заключительной фазе!.. Всем службам!.. – приказал он по рации. – Действовать по инструкции «зет»!.. Приступайте!..
Все пространство вокруг Дворца было охвачено двойной цепью войск. Улицы были перекрыты, и по ним проезжали служебные черные автомобили с воспаленными фиолетовыми мигалками и угрюмые, насупленные бэтээры, думающие свою пулеметную думу. Дальше, за чертой оцепления, темнела толпа, мерцали вспышки фотографов, блуждали лучи телекамер. Но и оттуда, из толпы, можно было подслушать, как агенты в штатском подносили к губам портативные рации и передавали приказ: «Действовать по инструкции „зет“!..»
Согласно этой инструкции ко входу захваченного здания направился геронтолог доктор Ларошель, размахивая зеленым чеченским флагом, на котором изображался волк.
Появившийся в дверях террорист спросил:
– Какого х…?
– Позвольте доставить в здание ящики с минеральной водой. Люди не пили десять часов. Да и ваши боевые товарищи страдают от недостатка влаги.
– Вода с газом? – поинтересовался террорист.
– Без газа, – ответил доктор.
– Тогда вези, – согласился боевик в маске. Было видно сквозь прорезь в чулке, как высунулся и прошуршал по губам его обезвоженный язык.
Ко входу медленно подкатил грузовик, с которого скидывали на землю связки пластмассовых бутылок «Святого источника». Доктор Ларошель прилежно размахивал зеленым флагом, а несколько террористов, под прикрытием автоматов, перетаскивали желанные ящики во Дворец.
