Над ареной, высоко, в туманных небесах, над купами темных деревьев, загорелся неведомый источник света, серебристый, в мельчайшей пыльце, опускался сияющим шатром на широкий газон, словно с высоты медленно снижалась летающая тарелка, накрывая окрестность таинственным, неземным свечением. В эту прозрачную пирамиду света вкатили белый рояль. К роялю вышла всемирно известная эстрадная певица, получавшая уроки еще у Вертинского, Праматерь русской эстрады, как ее называли. Эту ослепительную, с неповторимым голосом женщину любили Никита Хрущев, Николай Булганин, Николай Косыгин, Леонид Брежнев, Михаил Суслов, Юрий Андропов, старый, но почитающий кордебалет Черненко, соратник Горбачева, идеолог перестройки Медведев, все три политика, сопровождавшие Ельцина в Беловежскую Пущу, – Полторанин, Бурбулис, Шахрай, а также Министр внутренних дел Ерин и заместитель Премьера Сосковец. Подробности этих, не всегда платонических, отношений больше полувека обсуждались в светских кругах, и сегодня представшая перед олигархами эстрадная звезда была в расцвете красоты и славы. Множество подтяжек и пластических операций делали ее лицо молодым и свежим. Безукоризненные вставные зубы превращали улыбку в белоснежное сверкание. Из-под короткой юбки пухленькие ноги, пережившие десяток операций на венах, удаление желваков и выправление суставов, срез мозолей и усыхание лодыжек, смотрелись как ноги молодой пленительной девы. Грудь, пропитанная парафином, пугающе и прекрасно выдавливалась из узкого лифа, создавая ощущение обилия и щедрости. На голове, облысевшей еще в период освоения целины и взятия лунного грунта, возвышался золотой парик, полный локонов, вьющихся прядей, цветочных бутонов. Она не взяла с собой на представление молодого мужа Кьеркегорова, потомка известного европейского философа-экзистенциалиста, а также свою очаровательную дочь, которую нарекла именем героини известной норвежской сказки про гусей – Акка Кнебекайзе.
Она улыбнулась маэстро, милостиво позволяя ему играть, и в вечернем гулком воздухе, улетая в глубину парка, раздалась музыка, не оставлявшая равнодушными несколько поколений любителей эстрады.
– Жизнь невозможно повернуть назад… – печально и сладостно сообщала певунья, и все завороженно слушали, даже карлики, оставив на время несчастного Греха.
Однако Роткопф был весьма равнодушен к исполняемой реликтовой песне. Переходя от одного олигарха к другому, он делился итогами разговора со Счастливчиком.
– Я его покорил и обезвредил, – торжествующе сообщил он алюминиевому королю, который жевал нежный салатовый листик, – теперь Президент снова наш, и мы можем вернуть утраченное влияние.
– Ты – великий! Ты – наш несомненный лидер! Ты рискуешь и всегда добиваешься ослепительных результатов!
– Моя роль второстепенна, – скромно заметил Роткопф. – Наши лидеры – Мэр и Плинтус.
– Я бы так не сказал. Я отдаю тебе предпочтение. – Алюминиевые зубы тщательно пережевывали салатный черенок.
Певица завершила свое философское песнопение о быстротечном времени и старинных, неумолимых часах. Поцеловала маэстро, оставив на его белой щеке багровый укус. Хлопнула в ладоши, приглашая на выход танцовщиц из ансамблей песни и пляски, для которых настал их долгожданный черед. В серебристое мерцание, ниспадающее из туманных высот, выскользнули прелестные обнаженные девы тремя трепещущими вереницами. Маэстро, вдохновленный их фацией и наготой, заиграл попурри из «Битлз», в которых звучали восточные мелодии, тоскливые и сладостные напевы ирландцев, африканские ритмы.
Черные плясуньи из Верхней Вольты, белозубые и глазастые, высовывали красные собачьи языки. Вращали фиолетовыми ягодицами, напоминавшими сочные созревшие сливы. По их спинам, в гибких ложбинках, струился маслянистый ароматный пот. Длинные, остроконечные груди плескались, как играющие в воде морские котики. Восхитительные, из темной смушки лобки занавешивали всю нижнюю часть живота, как если бы они стыдливо прикрывались чеченскими папахами. Африканские девы обнимались, звучно шлепали друг друга грудями, сближались влажными животами, делая ритмичные вращения… Доводя себя до исступления, падали на зеленый газон.
Длинноногие ирландские красавицы, яростные и страстные, как валькирии, бежали, изображая боевой танец. Сталкивались губы в губы, разбивая их в кровь, слизывая одна у другой выступавшую алую росу. Валились на траву, хватая друг друга за груди…
Тайские танцовщицы, возросшие среди фимиамов буддийских храмов, каждая из которых была похожа на ансару, выступали, приподнявшись на гибких пальцах. Выбрасывали вверх и вперед чудесную ногу, замирали в позе цапли… Начинали трепетать, мелко вращать животами, все быстрей и быстрей, с темными, словно крохотные воронки, пупками… Прекратив свой космический танец, танцовщицы разбились попарно и принялись воспроизводить способы лесбийской любви числом пятьсот пятьдесят, кои запечатлены на фризе буддийского храма Ангкор.
