— Ну так вот, кузен, — продолжал он. — Подумай только, как прекрасно устроен мир. Каждое королевство Ирландии славится чем-то своим: Коннахт, что на западе, — своей ученостью и магией, книгами, анналами и обителями святых. Ольстер, что на севере... — поэт простер руку над землей, что оставалась для него незримой, — своей отвагой, воинами и сражениями. Лейнстер, что на востоке, — гостеприимством, открытыми дверьми, пирами и котлами, что никогда не скудеют. Мунстер, что на юге, — своими трудами, крестьянами да пахарями, ткачами да скотогонами; славится он рождением и смертью.
Хью глядел в дальнюю даль, куда, петляя, убегала река и где понемногу сгущались тучи.
— А какое из них самое главное? — спросил он.
— Хм... — О’Махон сделал вид, будто задумался над вопросом. — А ты как думаешь, какое?
— Ольстер, — сказал Хью О’Нил из Ольстера. — Потому что у нас воины. Кухулин был из Ольстера, а он побивал всех, кого хошь.
— А-а.
— Мудрость и магия — это, конечно, хорошо, — снизошел Хью. — Щедрость — тоже хорошо. Но воины могут побить кого угодно.
О’Махон кивнул невпопад и заявил:
— Главное королевство — это Мунстер.
Хью не нашелся, что на это сказать. Рука О’Махона потянулась к нему, нащупала его плечо. Хью понял, что поэт сейчас все объяснит.
— В каждом королевстве, — начал он, — и в северном, и в южном, и в восточном, и в западном, тоже есть свой север и юг, свой восток и запад. Верно я говорю?
— Да, — сказал Хью.
Он даже мог показать, где что: слева, справа, впереди, позади. Ольстер — на севере, но в Ольстере тоже есть свой север, север севера; это там, где правит его злой дядя Шейн. А там, на этом севере, на севере Шейна, тоже есть свой север, и свой юг, и восток, и запад. И, опять же...
— Слушай меня, — сказал О’Махон. — В каждое королевство с запада приходит мудрость — знание о том, как устроен этот мир и как он таким стал. С севера приходит храбрость — чтобы защищать этот мир от всего, что может его погубить. С востока приходит щедрость — чтобы воздавать по заслугам мудрецам и храбрецам, чтобы вознаграждать королей, хранящих этот мир. Но прежде всего, о чем я сказал, должен быть сам этот мир: мир, который можно познавать, защищать, восхвалять и хранить. И этот мир приходит из Мунстера.
— О-о, — протянул Хью, ничегошеньки не понимая. — Но ты сказал, королевств было пять.
— Сказал. И все так говорят.
— Коннахт, Ольстер, Лейнстер, Мунстер. А пятое королевство — это какое?
— Ну же, кузен! Скажи мне, какое?
— Мид! — догадался Хью. — Там, где Тара! Где короновали королей!
— Славная это страна. Не север, не юг, не восток и не запад. Но она — в середине всего.
Больше он ничего не добавил, но Хью почувствовал, что это еще не все.
— Ну а где ж ей еще быть? — спросил он.
О’Махон лишь улыбнулся. Интересно, подумал Хью: он слепой, так откуда ему знать, что он улыбается и что другие это видят? По спине его пробежал странный холодок — верно, потому, что солнце уже почти село.
— Хотя, может статься, она где-то совсем далеко, — пробормотал он.
— Может статься, — откликнулся О’Махон. — Быть может, совсем далеко, а может, и близко. — Он снова умолк, пожевал губами и вдруг спросил: — Скажи-ка мне вот что, кузен: где центр всего мира?
То была старая загадка, и даже Хью в свои нежные годы знал на нее ответ — от брегона его дяди Фелима. В мире — пять сторон; четыре из них — север и юг, восток и запад, но какая же пятая? Он знал, как назвать ее, но именно сейчас, сидя в зарослях папоротника, скрестив голые ноги и глядя на высившуюся поодаль башню Данганнона, почему-то не хотел отвечать.
На Пасхальной неделе из серебристой утренней дымки на юго-востоке соткался медленно приближавшийся отряд конных и пеших. Даже если бы Хью, смотревший с башни, не заметил красного с золотом знамени лорда-наместника Ирландии, когда оно заплескалось на внезапно налетевшем сыром ветру, он все равно бы понял, что это англичане, а не ирландцы. Они двигались четким темным крестом и слаженно, как одно целое: за передовыми, в центре, — знаменосец; там же — лорд-наместник верхом на коне; по бокам от него — пешая охрана с длинными ружьями на плечах. В арьергарде тащилась повозка, запряженная волами.
Хью слез с башни, выкрикивая новости на ходу, но гостей и без него заметили. Фелим, О’Хейган и Турлох собирались выехать им навстречу и уже седлали коней на дворе. Хью крикнул конюхам, чтобы привели его пони.
— Ты не поедешь, — сказал Фелим, натягивая перчатки из английской кожи.
— Поеду! — возразил Хью и поторопил мальчишку-конюха: — Давай, шевелись!
Конь Фелима вдруг затряс головой и заплясал; сердито дергая за узду, Фелим попытался призвать Хью к порядку. Разрываясь между двумя строптивцами, он побагровел от натуги, а Хью уже вскочил на пони и рассмеялся, понимая, что ничего Фелим ему не сделает. До сих пор Турлох лишь молча смотрел, но теперь поднял руку, призывая Фелима умолкнуть, и притянул Хью к себе.
— Какая разница, сейчас они его увидят или потом? — сказал он и с какой-то странной нежностью потрепал Хью по голове.
