С тем чтобы отрешиться от скуки дипломатических приемов и сплетен, мы часто ходили в балет, в театры, которые действительно были одними из лучших в мире. Билеты, однако, было достать нелегко, кроме как для послов. Но нам удавалось получать 2–4 билета на каждый хороший спектакль. Билеты были почти недоступны для простых советских людей, ими пользовались лишь привилегированные лица (и члены их семей) в партии и профсоюзах, известные артисты, ученые, крупные чиновники. Часто можно было видеть советских граждан, спрашивавших лишние билеты у подъезда Большого театра или МХАТа. И было какое-то чувство вины от того, что ты мог купить билет, а советские граждане — нет. Иногда кто-нибудь отдавал свой билет советским, они предлагали деньги, но мы вежливо отказывались.
Простые люди могли развлекаться в кинотеатрах, которыми была полна Москва. Однако уровень кинематографа был очень низким, и из каждых десяти фильмов стоило посмотреть, может быть, лишь один. Телевидения еще не было, и простому человеку было нелегко внести какое-то оживление в свою серую жизнь. Люди, особенно мужчины, много пили, часто можно было видеть пьяных, валяющихся прямо на снегу на улице или в сквере. Милиция забирала их, привлекала к ответственности за пьянство и хулиганство. Но это не мешало людям пить дома. Бывая, хотя и не часто, в гостях у артистов, писателей, профессоров, ученых, можно было видеть стремление хозяев поставить на стол все самые вкусные деликатесы, но еще больше русской водки, армянского коньяка, грузинского вина. Они ценили, когда принесешь им в подарок бутылку шотландского виски, джина или иностранные сигареты, которых не было в продаже.
Я купил подержанную машину, которой сам управлял. Советское министерство иностранных дел настояло, чтобы все дипломаты сдавали экзамен на право вождения автомобиля. Экзамена не сдал никто. Я отказался сдавать экзамен потому, что у меня были международные права. В МИДе мне заявили, однако, что, несмотря на это, я должен пройти экзамен. Я знал, что меня завалят, как всех остальных дипломатов, поэтому я попросил, чтобы они письменно подтвердили свое требование, переданное по телефону. Для них, видимо, было нежелательным представлять что-либо в письменном виде, и я продолжал управлять своей машиной. Настойчивость советской стороны объяснялась просто: местные водители докладывали бы по назначению о передвижениях дипломатов, и не нужно было бы привлекать дополнительных людей для слежки за нами. Иногда зимой я пытался пошутить — налепляя на букву «D» на номерном знаке машины кусок грязи, которая вскоре замерзала и скрывала ее. Русских, однако, это не обманывало, и они ездили за мной повсюду. Мне об этом сказали наши русские друзья, которым я сначала не поверил. Но когда я пытался проверить это, опробуя маршруты по разным улицам, я убедился, что они были правы. Когда я однажды подвозил нескольких русских друзей, нас остановил милиционер. Он попросил нас предъявить документы. Проверив мои документы, он вернул их мне. Но документы моих русских друзей он оставил у себя. Они начали протестовать, что существует конституция и у него нет права отбирать документы. Позже они мне рассказали, что им было сделано серьезное предупреждение «не якшаться с дипломатами». После этого нужно было быть более осторожным, заботясь не столько о себе, сколько о русских. Такой совет дала мне госпожа Коллонтай, и я следовал ее совету, хотя и выразил свое разочарование. Я сказал ей, что Неру указывал нам устанавливать дружеские контакты с советскими гражданами, и жаль, что советские власти этому препятствуют. Она сказала: «Подождите до лучших времен». Очень искушенный, мудрый и опытный дипломат, госпожа Коллонтай, вероятно, могла бы играть важную роль и при Сталине, будь у нее лучше со здоровьем.
Госпожа Пандит была разочарована. Она прибыла в Москву, полная доброй воли и стремления поставить индийско-советские отношения на прочную основу, однако с советской стороны было мало отклика. Она не скрывала своих чувств от западных корреспондентов, которые обычно встречались с ней примерно дважды в месяц. Советские журналисты не смели посещать иностранные представительства. Но им, очевидно, рассказывали обо всем иностранные корреспонденты, и они доводили это до сведения своего начальства. Возможно, этого и добивалась госпожа Пандит. Для ее нервов напряжение было слишком велико. Каждое утро она была в ужасном настроении. Но однажды она улыбнулась, и я отважился спросить: «Вы сегодня хорошо себя чувствуете?» Она ответила: «Да, но почему Вы об этом спрашиваете?» Я сказал: «Потому, что сегодня утром Вы никого не бранили». У нее было чувство юмора, и она рассмеялась.
