И все же я был приятно удивлен, когда на интимный ужин на даче Сталина пригласили и меня. Из югославов там были только мы, югославские министры-коммунисты, а с советской стороны ближайшие сотрудники Сталина: Маленков, Булганин, генерал Антонов, Берия и, конечно Молотов.
Как обычно около десяти часов вечера мы собрались за столом у Сталина — я приехал вместе с Тито. Во главе стола сел Берия, справа Маленков, затем я и Молотов, потом Андреев и Петрович, а слева Сталин, Тито, Булганин и генерал Антонов, начальник генерального штаба.
Берия был тоже небольшого роста — в Политбюро у Сталина, наверно, и не было людей выше его. Берия тоже был полный, зеленовато-бледный, с мягкими, влажными ладонями. Когда я увидел его четырехугольные губы и жабий взгляд сквозь пенсне, меня словно током ударило. Берия был грузин, как и Сталин, но это нельзя было заключить по его внешности — грузины обычно костистые и брюнеты. Он и тут был неопределенным — его можно было принять за славянина или литовца, а скорее всего за какую-то смесь.
Маленков был еще более низкорослым и полным, но типично русским с монгольской примесью — немного рыхлый брюнет с выдающимися скулами. Он казался замкнутым, внимательным человеком без ярко выраженного характера. Под слоями и буграми жира как будто двигался еще один человек, живой и находчивый, с умными и внимательными черными глазами. В течение долгого времени было известно, что он неофициальный заместитель Сталина по партийным делам.
Почти все, связанное с организацией партии, возвышением и снятием партработников находилось в его руках. Он изобрел «номенклатурные списки» кадров — подробные биографии и автобиографии всех членов и кандидатов многомиллионной партии, которые хранились и систематически обрабатывались в Москве».
Сын «неформального заместителя Сталина по партийным делам» Маленков А. Г. написал книгу «О моем отце Георгии Маленкове», которая во многом проясняет семейные обстоятельства человека с «умными и внимательными черными глазами»:
«В нашей семье, сколько мне помнится с детства, не любили разговоров о дворянском происхождении моего отца Георгия Максимилиановича Маленкова и моей матери Валерии Алексеевны Голубцовой.
Для сталинских лет эта сдержанность взрослых была понятна. Но и много позже, когда говорить о «благородных корнях» стало вполне безопасно и даже модно, родители по-прежнему неохотно касались «генеалогической» темы, убежденно внушая нам мысль о пусть и жестоком, но исторически справедливом возмездии, постигшем в свое время правящие классы России. Сегодня, когда пишу эти строки, в нашем осознании прошлого на первое место решительно вышел мотив жестокости и, напротив, мотив возмездия как-то стушевался.
Короче говоря, когда я задумал эту книгу (а мысль, что она должна быть, преследовала меня еще при жизни родителей), мне пришлось восстанавливать в памяти и связывать воедино скупые обрывки домашних бесед, деликатно, как бы между прочим, выспрашивать родных о том, откуда пошел наш род, вникать в немногие семейные, а затем и архивные документы.
Один из них (стенограмма партийного заседания конца 30-х годов — об этом заседании речь впереди) красноречиво объяснил мне сугубо «классовую» подоплеку семейного табу. Из зала, взвинченного выступлением отца против ежовских расправ, раздался выкрик: мол, он сам из «бывших», а значит из «белых». Не знаю, часто ли в те страшные времена этот «козырь» пускался в ход, но уверен, что у «знавших все и вся» он был в постоянном резерве.
Так вот — о роде Маленковых. Выходцы из Македонии (там эта фамилия и до сих пор часто встречается) — наши предки некогда осели в Оренбуржье и верной службой обрели дворянство. Дед моего отца был полковником, брат деда — контр-адмиралом. А уже мой дед Максимилиан (в этом имени все еще сказывалась балканская кровь) оказался штатским — служил по «желез подорожному департаменту». Вопреки воле родителей он женился на дочери кузнеца — Анастасии Георгиевне Шемякиной. В семье Маленковых этот брак не признали, и Максимилиан порвал отношения с родней. Помогал молодым только отец моей бабушки — кузнец Егор. Окрестные казахи-скотоводы величали его по-своему — Джагор. Среди них он пользовался огромным авторитетом, и мой отец всегда тепло, уважительно вспоминал об этом справедливом и сильном человеке. Однажды рассказал, как в смутные годы гражданской войны в безоглядных оренбургских степях ему не раз помогали слова «внук Джагора». Они были своего рода паролем, открывавшим молодому кавалеристу Георгию Маленкову сердца и юрты казахов. По рассказам бабушки Анастасии Георгиевны помню еще: род Джагора корнями своими уходил в мятежное племя стрельцов, сосланных под Астрахань еще Петром I, а затем и вовсе рассеянных по Оренбуржью Екатериной II после подавления пугачевского бунта.
