Уже после войны, когда свободного времени у родителей стало побольше, они открыли нам мир классической литературы. Отец любил читать нам вслух. Причем, читал он, по-настоящему художественно, с безупречным чувством слова, чаще всего выбирал Гоголя, Чехова, Лескова, Тургенева, Бунина, Куприна. Из зарубежной литературы —; Шекспира, Диккенса, Марка Твена, Эдгара По. Особенно же настойчиво приобщал нас к поэзии. Многое читал наизусть сам, а чтобы и мы пристрастились к заучиванию стихов, придумал такой педагогический прием: летом предлагал нам залезать высоко на дерево и оттуда сверху декламировать. Нам это страшно нравилось,
Ну, и само собой — кино. Обычно по субботам и воскресеньям нам на дачу по заказу родителей привозили кинокартины. После войны это все больше были трофейные ленты — английские и американские. Многократно пересмотрели мы тогда — и с родителями, и одни — фильмы Диснея, Чарли Чаплина. И, конечно, не по разу — советские: «Чапаев», «Александр Невский», «Георгий Саакадзе», «Цирк», «Веселые ребята», любимый фильм Сталина «Волга-Волга».
Своя огромная библиотека, корт, кинозал, кабинет физики, литературные чтения, уроки музыки и французского на дому — естественно, ничего этого и многого другого, что считалось обычным в быту элитарных семей, у большинства наших сверстников не было, и, пресекая их опасное баловство, милиционеры не брали перед ними под козырек. Взрослея, мы с братом прекрасно знали об этом. Но было еще одно, что, как я понимаю, и спасло нас, младших, от нравственного разрушения, — это семейная атмосфера, непререкаемый авторитет родителей в наших глазах, их взаимоуважение друг к другу и ко всем окружающим людям, их врожденный педагогический дар, который — при всем дефиците родительского общения с нами — помог нам счастливо миновать барственный цинизм и рано понять безмерную цену времени, подчиненного делу.
Семейный наш круг — это был мир, в котором отец и мать оставались высокоинтеллигентными людьми, за пределом которого оставались нравы, царившие в высших эшелонах власти. Думаю, давалось это моим родителям, особенно отцу, совсем нелегко. Известно, например, что в близком окружении Сталина широко бытовала грязная матерщина. Сколько ни помню отца, даже в те минуты, когда он появлялся дома смертельно уставший, чем-то сильно расстроенный, в его общении с близкими не бывало ни повышенных тонов, ни грубых, ни тем более нецензурных выражений. Семья для отца была заповедным островком, где отдыхала его душа и где ему не требовалось скрывать свою разностороннюю, яркую натуру. Валерия Алексеевна, конечно же, тонко понимала это и всеми силами поддерживала в нашем домашнем укладе высокую культуру общения, свойственную русской интеллигенции. То, что именно так все и было, подтверждается обстоятельством, над которым я раньше никогда особо не задумывался: к нам ни разу не приезжал в гости никто из олигархов первого сталинского ряда и никто из их домочадцев. Даже после смерти Сталина, когда, демонстрируя свою сплоченность, члены нашего ареопага ввели в моду дружить семьями, — дом Маленковых оставался вне этой моды.
Как понимает читатель, дело тут вовсе не в том, что мои родители были хмурыми, необщительными бирюками (чего-чего, а юмором и контактностью природа их не обделила). Они просто-напросто не хотели допускать в дом людей, глубоко чуждых им по своей, мягко говоря, «внутренней конституции». Помнится, только однажды, в 1954 году, когда наша семья отдыхала на юге по соседству с семьями других олигархов, уклониться от общения с ними было невозможно. Вот тогда-то я и увидел впервые лицом к лицу некоторых наших «вождей»: ничем не запоминающегося, наводящего скуку «человека в футляре» Молотова; огромного сильного, похожего на медведя Кагановича, блестяще игравшего в городки и матерящегося, как извозчик; бесцеремонного Кириченко, по части мата оставлявшего Лазаря Моисеевича далеко позади… Трудно, да просто невозможно было бы представить этих граждан за нашим семейным столом.
