Кремлевские кланы полностью

Обычно осенью отец ходил в лес и заготовлял дрова на всю зиму. Несколько раз он брал меня с собой. Когда мы шли в лес, он сажал меня верхом на нашего осла — это был тогда наш единственный транспорт. Сидя на этом «коне», я, конечно, был на верху блаженства. В лесу помогал отцу собирать хворост. Обратно приходилось идти уже пешком.

Помню, как отец брал меня с собой в дальний лес, где было много диких яблоневых и грушевых деревьев. С раннего утра и до вечера мы собирали фрукты, наполняли ими свои хурджины и грузили все на того же выносливого ослика…

В ближний лес мы ходили с матерью, собирая там кизил. Я с наслаждением взбирался на деревья и помогал матери. Обычно мы набирали много кизила.

Помнится также, как мы вместе с соседями и родственниками ходили в теплое ущелье, где в лесу по берегу речки росли огромные деревья грецкого ореха. Парни половчее обычно взбирались на деревья и палками сбивали плоды, а мы, дети, собирали их среди камней. Затем весь сбор делился между семьями. Домой возвращались лишь к вечеру.

Во всех этих походах я перестал участвовать после того, как начал учиться в Тифлисе, куда уезжал в конце августа, а все эти дары природы собирают обычно в сентябре и октябре.

Вспоминаю, что помимо употребления кизила в свежем виде мы сушили его в большом количестве, а зимой варили с него фруктовый суп, который все очень любили. Дикие груши и яблоки обычно солили в бочках на зиму. Часть сушили. Большое количество диких фруктов шло на изготовление фруктовой водки.

Вспоминаю, как отец вставал на рассвете, когда все мы еще были в постелях. Подходил к окну, где на подоконнике уже лежал приготовленный ему матерью немудреный завтрак: хлеб, сыр и немного водки. Отец наливал маленькую рюмку, закусывал и уходил на работу. Я не помню отца пьяным. Даже в гостях, на свадьбах он пил не больше одной-двух рюмок. Старший брат и мать не пили совсем, дети — тем более…

Недалеко от нашего дома был древний монастырь. Мы часто играли во дворе этого монастыря и иногда встречали жившего там монаха. Это был высокий, черноволосый, очень спокойный и рассудительный человек. Все его уважали, в том числе, конечно, и мы, дети.

Раз я увидел, что монах читал какую-то книгу. Я ею заинтересовался. Монаху это понравилось. Постепенно он начал учить меня грамоте. Через несколько месяцев я стал читать и писать по-армянски.

Мой отец, проработав около шести лет подмастерьем у тифлисского мастера-плотника и постоянно общаясь в этом большом, многонациональном городе с людьми самых разных национальностей, постепенно научился немного объясняться на разных языках. Конечно, его познания не шли дальше простейших бытовых разговоров и ограничивались обычным в таких случаях набором фраз, наиболее распространенных в житейском обиходе. Однако он научил и меня считать до ста на известных ему языках и очень этому радовался. Я же просто заучил все эти цифры на память, так и не научившись производить с ними никаких арифметических действий.

Помню, в доме у дяди Гигола была свадьба. Было много народу. Все стояли, потому что сидеть было негде. Чтобы удивить родственников и приглашенных гостей, отец поднял меня на плечи и сказал, чтобы я сосчитал до ста «на всех языках». Я охотно выполнил эту просьбу: отец остался очень доволен, а все присутствующие, как мне потом рассказывали, разинули рты от изумления. Для них было чудом, что ребенок умеет считать на армянском, русском, грузинском, азербайджанском и греческом. Наверное, они подумали, что я на самом деле знаю все эти языки.

Когда я научился читать и писать, я рассказал об этом отцу: до этого он ничего не знал о моих занятиях. У него появилось желание дать мне настоящее образование. Но у нас в деревне не было школы.

В это время к нам в деревню неожиданно приехал какой-то интеллигентный армянин. По всему было видно, что он не из наших краев. Видимо, скрывался у нас — в глухой деревне — от преследований властей.

Поселившись в нашей деревне, он вскоре обратился к сельчанам в том числе и к моему отцу, с предложением открыть у нас школу, тем более что в монастыре был свободный домик из двух-трех комнат, которые вполне можно было для этого приспособить.

Сам он соглашался стать учителем этой школы и просил установить ему за это самую скромную оплату — такую, чтобы хватило на пропитание. Мне кажется, что он был из народников.

На следующий год летом из Тифлиса в нашу деревню — на дачу приехал армянский епископ Тифлисской епархии. Он поселился в монастырском доме, заняв и тот домик, где была наша школа. Но домик этот он решил расширить и достроить.

Отец был занят на этом строительстве, сооружая черепичную крышу. Я напросился помогать ему. Обычно он сидел на крыше, а я снизу подавал ему черепицу то правой, то левой рукой.

Как-то раз, видимо чем-то увлекшись, я подал черепицу не в нужную сторону. Отец автоматически опустил руку вниз в ожидании, что я подам ему черепицу. Но из-за моей рассеянности произошла вынужденная пауза. Отец крикнул:

— Почему ты не подаешь черепицу?