— Бабушка была женщиной высокого класса. Сильная, властная, целеустремленная, справедливая. Мне исполнилось 15 лет, когда она умерла 1 мая 1970 года. Она много занималась внуками, вообще была стержнем семьи, душой дома. О тюрьме и ссылке никогда не говорила — я узнала об этой странице жизни после ее смерти. Безгранично была предана партии, и в старости из последних сил ходила на партийные собрания. Искренно верила в коммунистическую идею. Без фальши.
Внуков учила всему: готовить, шить, вязать; если сами делать не будем, сможем домработницу научить. Свою домработницу, деревенскую, ничего не умеющую девчонку, превратила в первоклассную повариху. В доме вела борьбу за чистоту и порядок. Дед жил по установленному ею режиму. Вся еда по часам. В определенные дни было определенное меню. Если она что решила, изменить ничего нельзя. В среду всегда готовилась молочная лапша. И хоть тресни, лапша была. В этом смысле дед дома жил в тяжелом режиме. Но может, потому он так долго прожил, что она создала ему все условия.
Любовь Алексеевна ведет меня по квартире, подводит к большим фотопортретам бабушки и деда. Глядя на них, вспоминаю, что точно такой же официально-партийный портрет Молотова висел над моей кроваткой в эвакуации. Почему? Расскажу дальше. Фотография Полины Семеновны обнаруживает породистое библейское лицо с вьющимися волосами, изящные кисти рук, надменный взгляд.
Она была, конечно, несравненно сильнее деда характером. Тонкая фигура, высокая грудь, ногти вот такие! Перед смертью ей делали маникюр.
— Они разошлись, перед тем как ее посадили?
— Да. Она была инициатором развода. Ушла к сестре и брату. Там их всех взяли. Сестра погибла в тюрьме.
— Скажите, у вас есть связь с американским братом бабушки?
— К сожалению, никакой. Они прислали соболезнования, когда бабушка умерла, — в американской прессе было сообщение о ее смерти, — и все. Сейчас хотелось бы найти их, но не знаю как… («Сейчас», то есть в те времена, когда безумия дедушкиного времени канули в Лету. —
— Они любили друг друга? — предчувствуя положительный ответ, спрашиваю я.
— Более любящих друг друга людей я не видела, — отвечает она мне. — Не просто сюсюкающие старички, а двое влюбленных. У нее на первом месте был дед, потом уже все мы.
Вот и снова накрылось мое романтическое предположение о тайной любви Полины к Иосифу. Она, оказывается, любила только своего высокопоставленного мужа и ушла жить к сестре и брату, чем погубила их, — лишь бы спасти его.
Знай Любовь Алексеевна о моем «смелом» предположении, она презрительно отвергла бы его. Не удивляюсь. Легко представлять себе предков идеально ходульными героями, которым чуждо все человеческое, будучи при том вполне современно-раскованными, прочно стоящими на зыбком фундаменте посткремлевского благополучия, созданного этими предками.
Я все же стою на своем: Полина Жемчужина любовь к Сталину переплавила (глагол!
— Вы спрашивали деда, почему он не заступился за нее?
— Он считал, что если бы поднял голос, ее уничтожили бы. Эти правительственные мужики все были заложники.
Они менялись. Сильно менялись кремлевские женщины. В 20-х эхо были раскованные хозяйки жизни, не чуждые безумств; в 30-х становились «парттетями» с большей или меньшей долей партийности; в 40-х они несколько расслабились. И расслабившаяся чуть сильнее других была крепко одернута.
В конце пятидесятых, когда Сталина развенчали, она говорила ЕГО дочери: «Твой отец был гений. Он уничтожил в нашей стране пятую колонну, и когда началась война, партия и народ были едины».
Переживая за своего исключенного отовсюду при Хрущеве мужа, Жемчужина не желала дать его в обиду. И себя также. Она презирала послесталинское правительство, писала письма, в категорических формах требуя целого ряда привилегий: повышения пенсии, предоставления загородной дачи.
«Если вы его не уважаете, то я все-таки была наркомом и членом ЦК». Предоставили им совминовскую дачу в Жуковке, а в 1967 году повысили пенсию до 250 рублей.
Вся молотовская семья, все знакомые Жемчужиной и сам Молотов вспоминают, что Полина Семеновна никогда не меняла своего отношения к Сталину, до последнего дня была страстно предана его памяти и ненавидела Хрущева прежде всего за измену Сталину, не могла слышать ни слова против своего вождя:
— Вы ничего не понимаете в Сталине и его времени! Если бы вы знали, как ему трудно было сидеть в его кресле!
У Светланы Аллилуевой, которая удивляется верности Полины памяти Светланиного отца, есть строки: «Полина Молотова мелко накрошила чеснок в борщ, уверяя, что «так всегда ел Сталин».
Внучка Полины Семеновны рассказала мне «семейное предание»:
— У бабушки за обедом еду быстро подавали и быстро уносили. И Сталин, когда обедал у них, всегда говорил: «Я у вас не наедаюсь, пойдем ко мне, посидим за обедом».
Полина любила Сталина в жизни и смерти?
Она не могла простить или не простить ему свою ссылку и Лубянку — она не считала его виноватым перед нею?
Как сказала Ахматова:
