— Ты уже большая. Выглядишь старше своих лет. Будь осторожнее на улице. Никому не доверяйся. Мало ли какие бандиты бродят, — учит меня мама.
— Говорят, чекисты Берии хватают девчонок прямо на улице. Там, где его особняк… — говорю я, подросток.
Мама делает большие глаза. Она всего боится.
1950 год. Мы живем в Москве всего несколько лет. После эвакуации — уральского заводского поселка — столица никак не приучит к себе. Знакомых у нас немного. Отец засекречен, никогда ничего о своей работе дома не говорит. Вообще, домой приходит поздно. Я знаю — он один из конструкторов замечательного танка Т-34.
А что мне этот танк? Какая-то военная машина.
Я люблю отца и жалею его: он работает днем и ночью. Мама говорит, что в Москве у него совсем другая работа, чем на Урале, — меньше творчества, больше административных дел.
В нашей семье, как и почти в каждой, было свое «темное пятно». Где-то сидел в тюрьме двоюродный брат отца, талантливый инженер Андрей Федорец.
Я приставала к матери:
— За что посадили дядю Андрея?
— Ни за что. За анекдот. Донес на него какой-то мерзавец.
— Ни за что не сажают.
— Молчи. Ты ничего не понимаешь. В тридцать седьмом всех ни за что сажали.
— Не может быть!
— Все может быть. Лес рубят — щепки летят. Люди не щепки. Ты поменьше болтай.
— Но ведь папу не посадили, значит…
— Это ничего не значит. Папино КБ выжило благодаря Петру Ворошилову. Был такой момент, в конце тридцать седьмого, когда отец и Морозов висели на волоске (Морозов — главный конструктор завода, отец — начальник конструкторского бюро. —
А Петр как раз проходил практику у отца в конструкторском бюро. И он сказал своему отцу, Клименту, что нельзя оголять участок такой важной работы — некому будет делать танк.
— Так уж и некому.
— Я говорю, что знаю.
Моя мать всего боялась до самого последнего дня своей жизни. Очень боялась милиции. Честнейшее, добрейшее, умнейшее существо, она переходила на другую сторону улицы, если видела идущего ей навстречу милиционера. На всякий случаи.
— Ты эту чушь про Берию никому не повторяй. Но в центр без меня не езди.
— Ага, значит, правда?
Мы живем на Первой Мещанской. Не самый прекрасный район. Говорят, подручные Берии охотятся в центре.
Но вот прошел слух: какую-то хорошенькую девчонку умыкнули из района Театра Красной Армии. Это же совсем близко от нас! Но какое Берия имеет ко мне отношение: я толстая и в очках. Меня не умыкнут.
Среди привилегий моего отца есть возможность брать билеты в театры по специальной книжке. Так я попадаю на «Ивана Сусанина», «Лебединое озеро», «Евгения Онегина».
Я вижу Уланову в «Жизели». Я пишу стихи и мечтаю быть актрисой. Очень нескромное, но типичное мечтание. Воображаю себя всеми героинями на свете. И внимательно смотрю на старших девушек и женщин, как они ходят, говорят, улыбаются. Как одеты.
В послевоенной Москве много крепдешиновой пестроты и штапельного разнообразия… Женщины в массе — все в цветочках, розочках.
Тревога разлита в воздухе, я чувствую ее, но не знаю причины: книги и собственные стихи заслоняют от меня реалии мира.
В антракте гуляю с подружкой в фойе Большого театра, разглядываю публику и вдруг вижу: наискосок через фойе в кольце военных быстро идет воздушно-абрикосовая, неземной красоты женщина, улыбаясь то ли стеснительно, то ли растерянно. Золотые волосы. Черты лица мягкие, милые, добрые. А платье, платье невозможно описать, оно льется, струится и обтекает.
Нина Берия…
Тут вырывается из глубины подсознания страшная сказка о Синей Бороде, пожирателе женщин…
Не может быть!
Чего только не наплетут люди. Ну как, имея такую жену-красавицу, можно смотреть на каких-то девчонок? И кого-то умыкать? Чушь!
Наступает 1953 год. Тайное становится явным.
Потом двадцатый съезд.
Потом идут десятилетия, споткнувшиеся о перестройку. Прошлое становится загадочным и желанным.
Женщина из абрикосового облака?
Кто ты была — сообщница или жертва?
В Лондоне, где я жила с мужем, корреспондентом «Известий», еще в 1972 году вышла в свет книга «Комиссар», целиком посвященная Лаврентию Берии. Большой том в блестящей суперобложке, на которой фотография героя в пенсне, выполненная как бы в негативе. Многозначительно: фотонегатив и жизненегатив.
В Англии эта книга продается свободно: плати и бери.
Бери, бери, бери Берию… Сколько хочешь.
И все же, беря Берию, я инстинктивно оглядываюсь. Стоит сзади паренек, смотрит, как я кладу книгу в большую сумку. Может ли быть, чтоб он следил за мной? Не может быть. Но как же это чувство страха — а я такая бесстрашная — въелось в плоть и кровь!
Дома начинаю листать. Сейчас все узнаю. Да нет, не о нем — о ней, женщине, промелькнувшей перед моими глазами в Большом театре. Здесь, на Западе; они могут писать всю правду о нас. Им за это ничего не будет, кроме гонорара.
По всем правилам документального искусства сделана книга: большая библиография в конце, а также именной указатель. Автор — Тадеус Уиттлин.
Пролистываю в этой книге всем сегодня известные преступления Берии, стараюсь найти нужные мне страницы.
