Сначала мы думали, что произошел государственный переворот или что-то наподобие контрреволюции и к власти пришла антикоммунистическая клика.
Меня посадили в Бутырку. Каждый день меня вызывали на допрос, и следователь требовал, чтобы я давала показания против мужа. Он говорил, что народ возмущен действиями Лаврентия.
Я категорически заявила, что никаких показаний, ни хороших, ни плохих, давать не буду.
После этого заявления меня больше не трогали.
В Бутырке я просидела больше года. Какие мне предъявляли обвинения?
Абсолютно серьезно меня обвинили в том, что из нечерноземной зоны России я привезла одно ведро краснозема. Дело в том, что я работала в сельскохозяйственной академии и занималась исследованием почв.
Действительно, когда-то по моей просьбе на самолете привезли ведро красного грунта. Но так как самолет был государственным, то получалось, что я использовала государственный транспорт в личных целях.
Второе обвинение — в использовании мной наемного труда. В Тбилиси жил известный портной, Саша. Он приехал в Москву и сшил мне платье, за которое я заплатила. (Уж не то ли, абрикосовое? —
Среди прочих обвинений я услышала, что из Кутаиси в Тбилиси ездила на лошадях с золотыми колокольчиками. На лошадях когда-то ездила, но золотые колокольчики — такого не было.
Люди любят фантазировать…
Я жила в камере в очень тяжелых условиях. Слышали, наверно, про карцер-одиночку, где нельзя было ни лежать, ни сидеть. Вот так я и провела больше года».
Одиночка эта — изобретение человечества, усовершенствованное ее мужем, Лаврентием Павловичем.
Гримаса судьбы?
Насмешка?
Да, Нину Теймуразовну не назвали «врагом народа», ее даже обвинить ни в чем как следует не сумели. Но, посадив, ее уравняли со всеми женщинами, пострадавшими из-за дерущихся за власть мужей.
И — парадокс — став в этот ряд вместе с женами Блюхера, Косарева, Бухарина, Якира, Радека и других, попав в одни и те же одиночки, лишь в другое время, Нина Теймуразовна самим фактом своего «сидения» дала возможность в будущем времени поставить мужа в определенной близости от мужей тех женщин, с тою лишь разницей, что те вышли из ленинской жилетки, а этот — из сталинской шинели.
Но разве сам Сталин не вышел из жилетки Ленина?
Перед казнью преступник признался в своем «преступном моральном разложении».
Его жена этого не признает.
«Однажды следователь заявил, — говорит Нина Теймуразовна, — что у них есть данные якобы о том, что 760 женщин назвали себя любовницами Берии. Вот так. И ничего больше».
Читая эти строки, я почему-то вспомнила то бревно на субботнике, которое несли с Лениным еще двое, но с годами их количество все возрастало. Странная ассоциация, не правда ли?
«Лаврентий день и ночь проводил на работе. Когда же он целый легион женщин успел превратить в своих любовниц? — продолжает жена Берии. — На мой взгляд, все было по-другому. Во время войны и после Лаврентий руководил разведкой и контрразведкой.
Так вот, все эти женщины были работниками разведки, ее агентами и информаторами. И связь с ними поддерживал только Лаврентий.
У него была феноменальная память.
Все свои служебные связи, в том числе и с этими женщинами, он хранил в своей голове. Но когда этих сотрудниц начали спрашивать о связях со своим шефом, они, естественно, заявили, что были его любовницами. Не могли же они назвать себя стукачками и агентами спецслужб…»
Оставим до времени эту точку зрения Нины Теймуразовны, она нам еще пригодится.
Рассказывает Надежда Ивановна Ворошилова:
«О Берии и его темных делах с женщинами ходили самые разные слухи. В таких случаях думаешь: может, врут? Но со мной однажды произошло. В сорок втором году. Шла я по улице с Валей, племянницей Климента Ефремовича. Она к себе на работу в ТАСС, я — домой, в Кремль. Пристала к нам черная машина. Медленно едет следом, у обочины тротуара. Останавливается. Выходит из нее гэпэушник — и к нам. Вернее, прямо ко мне:
— Девушка, я вас знаю.
— Откуда?
— Мы вместе с вами отдыхали.
— Не помню.
Он что-то начинает лепетать. Валя тут сворачивает к себе в ТАСС, а я иду. Молчу. Он не отстает.
Тогда уже ходили разговоры о разврате Берии и о том, что его полковники умыкают красивых женщин прямо с улиц. Я так и подумала, что этот из бериевских. А кто еще может быть?
Я убыстряю шаг.
Он за мной.
Машина едет рядом.
Я почти бегу, и он почти бежит, и машина убыстряет ход.
Люди оборачиваются.
Мне, главное, добежать до Кремля. Там он наверняка отстанет.
Добегаю. И верно, как только вошла в кремлевские ворота, никого за мной нет.
Я пришла домой, перевожу дух. Рассказываю Екатерине Давидовне. Думаю, она будет смеяться. А она понимающе смотрит на меня, и в глазах у нее ужас:
— Берия… Молчи! Молчи! Никому ни слова!»
— Разве не странно? — спрашиваю я Надежду Ивановну. — Неужели жена всемогущего или почти всемогущего Ворошилова могла в сорок втором году бояться какого-то, всего четыре года назад приехавшего работать в Москву Берии?
