Этот вопрос вдохновил его. Кажется, он подумал, что я его поняла. А я-то как раз и ничего еще не поняла.
— Мы садимся в машину и едем туда, где мы с вами познакомились. Вы же видели, с кем я гулял? Уже поздний час. Это займет у вас немного времени.
Последние слова меня как бы отрезвили: правда, мама уже пришла домой и, наверное, волнуется, где я. Быстрей понять, что от меня нужно.
Как только я села в машину, она понеслась пулей.
Полковник втолкнул меня в маленькую дверцу и быстро закрыл ее за мной.
Я осталась одна в огромной комнате с длинным столом и высокими кожаными стульями.
На кошачьих лапах появился Берия. Я поздоровалась. Он протянул мне руку. Предложил сесть и сам сел рядом на кожаный стул. Старый. В пенсне. Старше, чем на портретах. Стал расспрашивав, кто я. Я говорю, а в голове мелькает: как же так, полковник сказал, что обо мне все известно, а он расспрашивает, как будто ничего не знает.
— Есть в семье арестованные?
— Есть.
— Кто?
— Муж тети, маминой сестры. Мы с тетей живем в одной квартире.
— Как фамилия?
Сказала. Он нахмурился, вспоминая.
— Не помню такой фамилии. Где работает мама?
Сказала.
— Кто еще есть в семье?
Сказала. После этого вопроса он долго молча рассматривал меня.
— Почему вы переоделись? То платье вам так шло. Нет, костюм тоже хороший, но очень официальный.
— Мы ведь будем говорить об официальном? — пролепетала я.
— Да, конечно. Но прежде нужно поужинать.
Он нажал кнопку — весь этот длинный стол был усеян кнопками. Неслышно вошла женщина. Вся огромная комната устелена коврами. Шторы на окнах задернуты, темные бордовые шторы.
— Накройте стол.
Мы с ним прошли эту громадную комнату насквозь, повернули налево в дверь и попали в меньшую, но тоже большую комнату, всю уставленную скульптурными вещами.
— Сюда мы придем попозже, — сказал он, и мы попали в небольшую комнату, где был на двоих накрыт стол. Вино, фрукты, лаваш — наверно, его любимый хлеб.
И он смачно начал есть. Налил мне вина. Я говорю:
— Я пить не буду. Товарищ Сталин учит нас быть бдительными.
Он посмотрел на меня, как будто не понял.
— Ну хоть пригуби.
Я пригубила и подумала, что в вине может быть что-то снотворное. Мысль о том, зачем меня сюда привезли, начинала формироваться в голове, и, видимо, срабатывали защитные реакции. Я стала есть. Он долго расспрашивал меня о семье, об институте, опять твердил, зачем переоделась, говорил, что давно обратил на меня внимание (когда и где он меня мог видеть, кроме сегодняшнего дня?). Опьянел.
— Куда тебя распределили?
— В школу.
— В школе тебе нечего делать, нужна работа получше. Живешь в коммунальной квартире?
— Да.
— Это не подходит для такой красивой девочки.
Вдруг он говорит:
— Кто сейчас у тебя дома?
— Мама.
— Она, наверно, волнуется?
— Да. Очень.
— Ты должна сейчас же написать маме, что задерживаешься и вернешься утром.
Тут меня взяла кондрашка. Входит молодой человек, несет лист бумаги. И моментально исчезает.
— Пиши, — говорит: — «Дорогая мама, не волнуйся, я нахожусь среди друзей. Буду утром».
— Нет, я хочу домой, — пытаюсь я вырваться.
— Это сейчас очень сложно. Как ты поедешь? Ночь.
Женщина внесла чай. Пью. Зубы стучат о чашку. Ничего не вижу, не понимаю, одна мысль — как вырваться?
— А теперь быстро спать.
Он ведет меня в ванную, сам уходит. И тут же в ванной появляется огромный мужик и говорит:
— Ванна за ширмой. Помойтесь.
— Не надо. Я не грязная. Я ванну принимать не буду.
Меня бьет кондрашка. Мужик уходит. Я выхожу из ванной и попадаю в спальню. Большая двуспальная кровать. Появляется женщина, та же или не та же, не помню, не понимаю, она говорит:
— Здесь разденетесь, здесь ляжете.
В каком-то сумбуре чувств и мыслей замечаю большие шкафы для белья. Кровать застелена чистым, батистовым, тонким бельем.
Женщина подает мне большую батистовую ночную рубашку, но я не беру. Она уходит. Я остаюсь в своей комбинашке, ложусь на край кровати и, съежившись, лежу. Наверно, через полчаса из какой-то невидимой двери появляется он, в длинной ночной рубахе. Садится рядом. Видит, как меня колотит колотун.
— Ну что ты боишься? Ты такая красивая.
Начинает целовать плечи. Я трясусь еще больше. Отпихиваю его.
— Не бойся, не бойся. Зачем дрожишь? Ты что, девушка? У тебя что, никого еще не было?
— Не было! — шепчу или кричу я.
— Сколько же тебе лет? Семнадцать, восемнадцать?
— Двадцать один…
— И никого не было?
— Не было!
Он опять начинает бормотать что-то о работе. Опять целует плечи. Спрашивает:
— Правда? Девушка?
— Правда.
Я трясусь. Он встает и неслышно уходит.
Время шло. Начинало светать. Я лежала. Сна, конечно, не было ни в одном глазу. Появился полковник. Он сказал:
— В шесть часов придет машина. Отвезет домой.
В половине шестого вошла женщина. Она смотрела на меня с нескрываемым презрением, как на грязную тряпку, как на мерзкую тварь:
— Одевайтесь.
Я моментально оделась. Меня отвезли домой. Мать не спала, волновалась, хотя записку ей привезли — она не знала, что думать. Я, конечно, ей все рассказала.
