«Мама не принадлежала к числу практических женщин — то, что ей «давало» ее «положение», абсолютно не имело для нее значения. Этого никак не могут понять женщины трезвые, рассудительные…
А мама стеснялась подъезжать к Академии на машине, стеснялась говорить там, кто она, и многие подолгу не знали, чья жена Надя Аллилуева. (В те годы, вообще, жизнь была куда проще, — отец еще ходил пешком по улицам, как все люди, правда, он больше любил всегда машину. Но и это казалось чрезмерным выпячиванием среди остальных.) Она честно верила в правила партийной морали, предписывавшей партийцам скромный образ жизни…
Один пример очень характерен в этом смысле. После смерти Ленина а, может быть, и раньше, было принято постановление ЦК о том, что члены ЦК не имеют право получать гонорар за печатание своих партийных статей, книг, — и что эти средства должны идти в пользу партии. Мама была этим недовольна. Потому что считала — лучше получать то, что ты действительно заработал, чем бесконечно, без всяких лимитов, лазить по карманам казны и брать оттуда на свои личные нужды, на дачи, машины, содержание прислуги и т. п. Тогда еще только-только начиналось казенное содержание домов членов правительств. Слава Богу, мама не дожила до этого и не увидела, как потом, отказываясь от гонораров за партийные труды, наши знатные партийцы со всеми чадами, домочадцами и всеми дальними родственниками сели на шею государства…
Отец сменил квартиру, он не мог оставаться там, где умерла мама. Он начал строить себе отдельную дачу в Кунцеве, куда и переехал жить на следующие двадцать лет… На новой квартире в Кремле отец бывал мало, но заходил лишь обедать. Квартира для жилья была очень неудобна. Она помещалась в бельэтаже здания Сената, построенного Казаковым, и была ранее просто длинным официальным коридором, в одну сторону от которого отходили комнаты — скучные, безликие. С толстыми полутораметровыми стенами и сводчатыми потолками.
Это бывшее учреждение переоборудовали под квартиру отца только потому, что его кабинет — официальный кабинет Председателя Совета Министров и Первого секретаря ЦК — помещался в этом же здании на втором этаже, и оттуда ему было очень удобно спуститься вниз и попасть прямо «домой», обедать. А после обеда, продолжавшегося обычно с шести-семи вечера до одиннадцати-двенадцати ночи, он садился в машину и уезжал на Ближнюю дачу. А на следующий день, часам к двум-трем, приезжал опять к себе в кабинет в ЦК. Такой распорядок жизни он поддерживал до самой войны…
Но все катастрофически переменилось (С. Аллилуева имеет в виду, что все изменилось после смерти матери — В. К.)…
А главное — сменилась вся система хозяйства в доме. Раньше мама сама набирала откуда-то людей, понравившихся ей своими человеческими качествами. Теперь же все в доме было поставлено на казенный государственный счет. Сразу же колоссально вырос сам штат обслуживающего персонала или «обслуги», как его называли, в отличие от прежней, «буржуазной» прислуги. Появились на каждой даче коменданты, штат охраны со своим особым начальством, два повара, чтобы сменяли один другого и работали ежедневно, двойной штат подавальщиц, уборщиц — тоже для смены. Все люди набирались специальным отделом кадров, естественно, по условиям, какие ставил этот отдел, и, попав в «обслугу», становились «сотрудниками» МТБ тогда еще ГПУ…
Казенный «штат обслуги» разрастался вширь с невероятной интенсивностью. Это происходило совсем не только в одном нашем доме, но во всех домах членов правительства, во всяком случае, членов Политбюро. Правда, нигде так не властвовал казенный, полувоенный дух, ни один дом не был в такой полной степени подведомствен ГПУ — НКВД — МГБ, как наш, потому что у нас отсутствовала хозяйка дома, а у других присутствие ее несколько смягчало и сдерживало казенщину. Но, по существу, Система была везде одинаковая: полная зависимость от казенных средств и государственных служащих, державших весь дом и его обитателей под надзором своего неусыпного ока.
Возникнув где-то в начале 30-х годов, эта Система все более укреплялась и расширялась в своих масштабах и правах, и лишь с уничтожением Берия, наконец, ЦК признал необходимым поставить МГБ на свое место: только тогда все стали жить иначе и вдохнули свободно — члены правительства точно так же, как и все простые люди…
Дольше задержался в нашем доме Сергей Александрович Ефимов, бывший еще при маме комендантом Зубалова, также перешедший затем на Ближнюю, в Кунцево. Это был из всех «начальников» наиболее человечный и скромный по своим собственным запросам. Он всегда тепло относился к нам, детям, и к уцелевшим родственникам, словом, в нем сохранились какие-то элементарные человеческие чувства к нам всем, к семье, чего нельзя было сказать о прочих высоких чинах охраны… У этих было одно лишь стремление — побольше хапнуть себе, прижившись у теплого местечка. Все они понастроили себе дач, завели машины за казенный счет, жили не хуже министров и самих членов Политбюро, и оплакивают теперь лишь свои утраченные материальные блага.
