После этой поездки на юг там начали строить еще несколько дач, — теперь они назывались «госдачи».
Формально считалось, что там могут отдыхать все члены Политбюро, но обычно, кроме отца, Жданова, Молотова, ими никто не пользовался. Построили дачи под Сухуми, около Нового Афона, целый дачный комплекс на Рице, а также дачу на Валдае…
В последнее время он жил особенно уединенно, поездка на юг осенью 1951 г. была последней. Больше он не выезжал из Москвы, и почти все время находился в Кунцево, которое все перестаивали и перестраивали. В последние годы, рядом с большим домом, выстроили маленький деревянный дом, — там лучше был воздух, в комнате с камином отец часто и проводил дни. Никакой роскоши там не было, — только деревянные панели на стенах, и хороший ковер на полу были дорогими.
Все подарки, присылавшиеся ему со всех концов земли, он велел собрать и передать в музей, — это не из ханжества, не из позы, как многие утверждают. Он в самом деле не знал, что ему делать со всем этим изобилием дорогих и даже драгоценных вещей — картин, фарфора, мебели, оружия, утвари, одежды, национальных изделий, — он не знал, зачем это все ему…
Изредка он что-либо отдавал мне — национальный румынский или болгарский костюм, но, вообще, даже то, что присылалось для меня, он считал недоступным использовать в быту. Он понимал, что чувства, которые вкладывались в те вещи, были символическими, и считал, что и относиться к этим вещам следует, как к символам. В 1950 открыли в Москве «Музей подарков», и мне часто приходилось слышать от знакомых дам (при жизни отца, да и после его смерти): — «Ах, там был такой чудесный гарнитур! А какая радиола! Неужели вам этого не могли отдать?» Нет, не могли…
Странно все в комнате — эти дурацкие портреты писателей на стенах, эти «Запорожцы», эти детские фотографии из журналов… А, впрочем, что странного, захотелось человеку, чтобы стены не были голыми, а повесить хоть одну из тысяч дарившихся ему картин, он не считал возможным. Правда, в углу комнаты висит в раме китайская вышивка, — яркий огромный тигр, но она висит там еще с довоенных времен, это уже привычно…
Когда я уходила, отец отозвал меня в сторону, и дал мне деньги. Он стал делать так последние годы, после реформы 1947 г., отменившей бесплатное содержание семей Политбюро. До тех пор я существовала, вообще, без денег, если не считать университетскую стипендию, и вечно занимала у своих «богатых» нянюшек, получавших изрядную зарплату.
После 1947 г. отец иногда спрашивал в наши редкие встречи: «Тебе нужны деньги?» — на что я отвечала всегда «нет». «Врешь ты, — говорил он, — сколько тебе нужно?» Я не знала, что сказать. А он не знал ни счета современным деньгам, ни, вообще, сколько что стоит, — он жил своим дореволюционным представлением, что сто рублей — это колоссальная сумма. И когда он давал мне две-три тысячи рублей, — неведомо, на месяц, на полгода, или на две недели, — то считал, что дает миллион…
Вся его зарплата ежемесячно складывалась в пакетах у него в столе. Я не знаю, была у него сберегательная книжка, — наверное, нет. Денег он сам не тратил, их некуда и не на что было ему тратить. Ведь его быт, дачи, дома, прислуга, питание, одежда, — все это оплачивалось государством, для чего существовало специальное управление где-то в системе МГБ. А там — своя бухгалтерия, и неизвестно, сколько они тратили. Он и сам этого не знал… При всей своей все-властности он был бессилен, беспомощен против ужасающей Системы, выросшей вокруг него как гигантские соты, — он не мог сломать ее, ни хотя бы проконтролировать…»
Можно было бы оставить этот рассказ без комментариев. Возможно, я так и сделал бы, если бы не одно значительное обстоятельство. Я имею в виду пагубность подобной системы распределения — гособеспе-чения. Она двулична и насквозь пропитана лживостью. Она рождает представление, что «народное» — значит ничье, и им можно пользоваться сколько угодно и в каких угодно размерах. Наконец, она очень живуча. Порой мне кажется, что и современные вершители наших судеб не всегда представляют себе, что сколько стоит, они оторваны от реальности. Где искать корни подобному явлению? Ну да ладно, оставим пока современных вершителей наших судеб в покое, о них еще будет идти разговор. Сейчас же мы пытаемся изобразить портрет пуританина. И, чтобы он не был незавершенным, хочу представить взгляд еще одного человека, тоже пострадавшего от системы.
Вспоминает Серго Берия:
«Когда мы переехали из Тбилиси в Москву, отец получил квартиру в правительственном доме, его еще называли Домом политкаторжника. Жили там наркомы, крупные военные, некоторые члены ЦК. Как-то в нашу квартиру заглянул Сталин: «Нечего в муравейнике жить, переезжайте в Кремль!» Мама не захотела. «Ладно, — сказал Сталин, — как хотите. Тогда распоряжусь, пусть какой-то особняк подберут».
