«Все… люди, служившие у отца, любили его. Он не был капризен в быту, — наоборот, он был непритязателен, прост и приветлив с прислугой, а если и распекал, то только «начальников» — генералов из охраны, генерал-комендантов. Прислуга же не могла пожаловаться ни на самодурство, ни на жестокость, — наоборот, часто просили у него помочь в чем-либо, и никогда не получали отказа…»
Эти строки С. Аллилуева писала, рассказывая о смерти отца, о том, какую искреннюю и неподдельную любовь показывали к Сталину люди, которые его знали. Далее она вспоминает:
«С тех дней прошло десять лет, — немало для нашего бурного, сверхскоростного века. Я больше не была с тех пор в мрачной Кунцевской даче, я не хожу в Кремль. Ничто не тянет меня повидать те места. Отец не любил вещей, его быт был пуританским, он не выражал себя в вещах, и оставшиеся дома, комнаты, квартиры, не выражают его.
Я люблю вспоминать только о доме, где жила мама — о нашей прежней (до 1932 г.) квартире в Кремле, о даче «Зубалово» возле Усова, где на всем была рука мамы…
Прошло десять лет. В моей жизни мало что изменилось. Я, как и раньше, существую под сенью имени своего отца. Как при нем, у меня и моих детей сравнительно обеспеченная жизнь…
Его нет, но его тень продолжает стоять над всеми нами, и еще очень часто продолжает диктовать нам, и еще мы действуем по ее указу…
А жизнь кипит кругом. Выросло целое поколение, для которых почти не существует имени «Сталин», — как не существует для них и многого другого, связанного с этим именем, — ни дурного, ни хорошего. Это поколение принесет с собой какую-то неведомую для нас жизнь, — посмотрим, какова она будет. Людям хочется счастья, эгоистического счастья, ярких красок, звуков, фейерверков, страстей, — хочется, чтобы жизнь стала европейской, наконец-то, и для России; хочется говорить на всех языках мира, хочется повидать все страны мира, жадно, скорей, скорей! Хочется комфорта, изящной мебели и одежды вместо деревенских сундуков и зипунов. Хочется принимать все иноземное — платье, теории, искусство, философские направления, прически, все, безжалостно откидывая свои собственные достижения, свою российскую традицию. Разве осудишь все это, когда это все так естественно после стольких лет пуританства и поста, замкнутости и отгороженности от всего мира?..
Моя странная, бестолковая двойная жизнь продолжается. Я продолжаю жить, как и десять лет назад, внешне — одной жизнью, внутренне — совсем иной. Внешне — это обеспеченная жизнь где-то по-прежнему возле правительственных верхушек и кормушек, а внутренне — это по-прежнему… полное отъединение от этого круга людей…
Я не умею и не могу писать о том, чего не знаю и не видела собственными глазами… Я в состоянии судить лишь о том, что видела и пережила сама или что, во всяком случае, находится в пределах моего понимания. Я могу написать о своей жизни в доме с отцом в течение двадцати семи лет; о людях, которые были в этом доме, или были к нему близки; о всем том, что нас окружало в доме и составляло уклад жизни; о том, какие разные люди и какие разные стремления боролись в этом укладе; может быть, о чем-то еще…
А ведь жизнь нашей семьи, этого крошечного кусочка общества, очень характерна, или, как говорят в литературной критике, типична.
Двадцатый век, революция все перемешала и сдвинула со своих мест. Все переменилось местами — богатство и бедность, знать и нищета. И как все ни пере-тасовалось и сместилось, как ни обнищало и перераспределилось, но Россия осталась Россией. И жить, строиться, стремиться вперед, завоевывать что-то новое, и поспевать за остальными нужно было все ей же — а хотелось догонять и перегонять…
Сейчас стоит недалеко от Кунцева мрачный пустой дом, где жил отец последние двадцать лет, после смерти мамы. Я сказала, что вещи не выражают отца, потому что он не придавал им никакого значения. Быть может, я не права? Дом этот, во всяком случае, как-то похож на жизнь этих последних двадцати лет. У меня ничего не связано с ним, я его не любила.
Дом построил в 1934 г. архитектор Мирон Иванович Мержанов, построивший для отца несколько дач на юге. Первоначально дом был сделан очень славно — современная, легкая одноэтажная дача, распластанная среди сада, леса, цветов. Наверху, во всю крышу был огромный солярий — там мне нравилось гулять и бегать.
Я помню, как все, кто принадлежал тогда к нашей семье, приезжали смотреть новый дом…
Сейчас этот дом стоит неузнаваемый. Его много раз перестраивали, по плану отца. Должно быть, он просто не находил себе покоя, потому что так случалось каждый раз: куда бы он ни приезжал отдыхать на юг, к следующему сезону дом весь перестраивали. То ему не хватало солнца, то нужна была тенистая терраса; если был один этаж — пристраивали другой, а если было два — то один сносили…
