Идут последние, самые последние приготовления. С какой-то особой выразительностью перестукиваются молотки. По толпе проходит шелест, как по кронам густого леса. Нагнетает медную музыку оркестр.
С грохотом выбивают последние киль-блоки, и судно встает на спусковые брусья. Сильный взволнованный голос отдает команду:
— Вынимай стрелы!
Почти десять лет не было слышно этой команды.
Становится тихо. Слышно, как хлопают флаги на ветру.
Оркестр замолк — гигантский цирк перед смертельным номером.
Мы смотрим, не сводя глаз. Смотрит Красин.
Удивительный, какой-то домашний вопрос, точно осведомляются о состоянии соседа, доброго знакомого, к которому собираются с визитом:
— Как Нева?
— Полный порядок на Неве! — кричит веселый голос.
Нева спокойная, в точности повторяющая грифельно-черный цвет неба.
— Товарищ нарком, разрешите спуск!
Красин почти перегнулся через низкие перила трибунки, снял шляпу и широко взмахнул ею:
— Обрубай канаты.
И все-таки глаз не улавливает этого мгновения, которое как толчок сердца. Дрогнул корпус, или это показалось? Точно задумывается на секунду — кидаться ли в воду. Первые секунды медленно — только несколько секунд медленных — скользит по густо залитому жиром шлюзу на салазках и потом уже под гром оркестра и огромное «ура» веерами вспенивает воду, ворочается в ней, точно проверяя свою устойчивость, и Нева широко принимает его.
Гремят медные трубы, гремит «ура», вверх летят фуражки, кепки, шляпы. Чайки заметались над водой. Гудят буксиры.
Начинается митинг.
Теперь зрелищная часть окончилась, надо выполнять задание (блеснули пенсне под прямым углом и зеленый абажур в табачном дыму). Но трудно было в этой обстановке разработать план действий — надо было ждать.
Голос Красина доносился отчетливо, чуть утомленный, но отчетливый. И вероятно, так же без напряжения он говорил и в комнате, как под открытым небом.
— Совсем недавно я разговаривал с Владимиром Ильичем, он торопил меня: надо освобождаться от ига иностранных судовладельцев, надо строить свои корабли… Как бы порадовался он сегодня вместе с нами… Ленин считал питерцев лучшей частью рабочего класса, он не раз об этом говорил. Вы всегда оправдывали и оправдываете это. Вы доказали, что умеете не только драться за революцию с оружием в руках, но и строить для революции… Мы начинаем свой советский торговый флот.
Эта фраза была одною из последних, которые были записаны в блокноте.
Надо действовать.
Трудно было себе представить, что так много народу обступит его. Я не мог упрекнуть себя за то, что «пропустил момент». Я не мог оказаться впереди этих людей, но я прижимался к этой толпе, лихорадочно обдумывая, сколько времени еще Красин будет здесь, как подойти к нему. К Красину пробивался какой-то человек в кепке, повернутой козырьком назад, с лицом, облитым потом, высоко поднимая над головой штатив с фотоаппаратом, он проламывался сквозь толпу, взобрался на какое-то возвышение и пристроил свой аппарат около трибуны. Вот как надо действовать!
Красин в это время медленно спускался по короткой лесенке, затратив, наверное, минут десять на преодоление ее, так как в это время отвечал на вопросы — быстро, не задумываясь.
Их было очень много — и наших, и тех, кто был аккредитован в Москве. Не корреспондентов было учить понимать всю значительность такого события. Красин привычно двигался в этой толпе — вот так же его осаждали и в Лондоне, и в Париже, и в Генуе, и в Женеве. Кому-то он сказал:
— О, поздравляю с успехом в русском языке!
Потом бросил какую-то фразу по-английски — и все, кто был близко, рассмеялись.
Страшное волнение мучило меня. Видимо, они будут провожать его до машины, которая ожидала на заводском дворе. Я стал выбираться из толпы и остановился у машины. Это был последний шанс. Чем ближе подходила группа, тем большее волнение сжимало сердце. Он подходит к машине. Слишком густо кругом. Рядом с ним человек очень приметной наружности — тоже высокий, с черной «ассирийской» бородою, черными глазами. Я шагнул навстречу, держа наготове блокнот и карандаш.
— Товарищ Красин! Я «Смена» и «Юный пролетарий»!
Он остановился, и все, кто был рядом, тоже остановились. Вблизи лицо у него было моложе, но резче седина. Небольшая борода и усы, широко расставленные блестящие молодые глаза. Цвет лица оливково-смуглый, как будто он загорел на каком-то нездешнем солнце.
Он внимательно посмотрел на меня, улыбнулся, не говоря ни слова взял у меня из рук блокнот (эти несколько секунд были как большая пауза — я видел все с поразительной отчетливостью: нетерпеливо постукивал тросточкой человек с «ассирийской» бородой, и я чувствовал на себе его неодобрительный взгляд). Красин взял молча блокнот, взял у меня из рук карандаш («Дайте-ка ваше плечо»), подал мне блокнот, сверкнула его улыбка, и он уехал.
Я посмотрел в блокнот. Там было написано:
