— Это знаете что за вино? — Он произнес какое-то заковыристое название. — Привез друг с Кавказа. Составные части — солнце и виноград. Посмотрите его на свет. Видите — играет золотая искринка? Это — солнце.
Глядя на него, казалось целиком погруженного в эту несомненно привычную и приятную ему обстановку многолюдства, не отягченного никакими церемониями, невольно подумалось: «А не позабыл ли он об интервью?»
Принесли свежую почту. Взяв ее, хозяин встал из-за стола и, как бы отвечая на мой мысленный вопрос, чуть заметным кивком позвал меня.
Кабинет Толстого находился на втором этаже. Мы вошли в большую светлую комнату, где все блестело: и сухо протертые стекла, и пол, и пишущая машинка, и авторучки — кажется, их было на столе не меньше десятка. А за окнами лежал красивый заснеженный городок — один из удивительных заповедников русской истории.
Хозяин раскуривает трубку, окутывается дымом, точно корабль после выстрела.
— Над чем я работаю?
Он берег со стола увесистую папку, осторожно развязывает тесемки и достает поблекшую старинную гравюру, оттиснутую на плотной коричневой бумаге, — может быть, ровесницу того судна, которое изображено здесь сходящим на воду по стапелям.
— Вот, только что спустил на воронежской верфи. Махина. Европе на удивление. Такими вот корабликами Россия показывала кому надо, что она становится великой морской державой! А что было шуму! Гости со всего света! Сам имперский герцог Карл Евгений фон Круи. Поили гостей двое суток, по-русски. В копеечку это вскочило. Но стоило, ей-богу стоило. Увидели своими глазами. А потом за одну неделю спущено было еще пять больших кораблей да четырнадцать галер…
Он говорит с наслаждением, смакуя каждое слово. С артистической легкостью перенесся он в другой, далекий мир, в котором чувствует себя так же свободно, как в мире сегодняшнем. Кажется, что он только что вернулся с торжества спуска. Наверно, и сами участники этого празднества не смогли бы рассказать о нем точнее и ярче.
Следующий вопрос — литературные планы и о том, как он работает. Ответы скуповатые, сдержанные.
— Планов великое множество, планы растут. Только успеть бы! Новая пьеса. Сценарий. По истории гражданской войны работа. Третья часть «Хождения по мукам». А собственно, зачем читателю наши планы? Ему надо книги положить на стол, а потом разговаривать… Как работаю? Ежедневно! Утром и днем… Ночью работать избегаю. Накапливается большая нервная усталость. Вот Леонид Андреев всегда работал ночью. По-моему, это можно сразу почувствовать по его книгам. Лично мне нужен трезвый свет дня. Впрочем, и я допускаю нарушения. Когда пишу пьесу. От пьесы нельзя оторваться, пока она вся не выльется. Тогда работаю днем и ночью. Тут уже ко мне не подходи — кусаюсь!.. Да и это читателю ни к чему! — точно спохватывается он.
Фолкнер писал о Хемингуэе, что он был так же интересен, как и его книги. То же самое можно сказать и об авторе «Петра» и «Хождения по мукам». В памяти людей, встречавшихся с Толстым, он продолжает жить с необычайной яркостью — человек неповторимо своеобразный, похожий только на самого себя. Его самобытная личность проявлялась во всем — от крупного до мелочей, которые принято называть житейскими. Заметки, предлагаемые здесь вниманию читателя, не могут, разумеется, претендовать на какую-либо полноту в изображении замечательного художника и человека. Это всего лишь короткие штрихи. Может быть, они пригодятся для его портрета, который еще ждет своего исполнителя. В некоторых случаях, по необходимости, автору приходится говорить о себе.
«Писателю слишком мало знания одного своего искусства, — писал Константин Федин. — Музы все в кровном родстве и поддерживают друг дружку, даже ревнуя».
Алексей Толстой поклонялся многим музам. Чтобы их перечислить, пришлось бы изрядно потревожить мифологию. На почетнейшем месте была у него муза науки. Еще в двадцатых годах он посылал своих героев на Марс в снаряде с реактивным двигателем.
«Художнику придается наука (взамен вдохновенной прически), — писал он. — Сочетать в органический сплав науку и искусство трудно. Для наших детей это будет, наверно, так же естественно, как дыхание».
Это звучит сегодня как выступление в ходе горячей дискуссии между «физиками» и «лириками». Ему, уже решившему вопрос о «сплаве», самый предмет спора показался бы, вероятно, несколько надуманным.
