«Мы победили на фронтах гражданской войны и перешли к мирному строительству. Сегодня первенцы советского торгового флота окунулись в невские воды. Честь и хвала ленинградским рабочим, построившим эти великолепные корабли. Л. Красин».
Я знал, это будет не сорок строк. И называться очерк будет «Ветер в лицо». Обязательно так. И завхрон ничего не сможет сказать. Я был обладателем драгоценной страницы, которой не имел никто из бравших интервью у Красина. Это был «гвоздь», украшение газеты.
Прошло много лет, как пишут в романах. Весной на книжном базаре перед «Александринкой», на площади Островского, ходил с тросточкой высокий прямой человек с серебряной бородой. Старик? Да, безусловно. Но что-то в таких людях остается непобедимо молодое. Кажется, и тросточка была та же, которою он тогда нетерпеливо постукивал.
Я подошел к нему. Мы познакомились. Я ему напомнил небольшой эпизод с интервью, Красина, Балтийский завод, спуск первых лесовозов. Это был Фридрих Кример, один из ближайших сотрудников Красина, уполномоченный Наркомвнешторга, работник советского торгпредства в Лондоне.
Он на несколько секунд сдвинул брови.
— Ну конечно, помню, — и, точно на днях была эта история, легкий выговор звучал в его голосе. — Вы даже отдаленно не можете себе представить, как тесно было у Леонида Борисовича со временем. Каждая минута у него была расписана. С Балтийского он должен был ехать в порт, оттуда в Смольный, и не опоздать на поезд в Москву, чтобы успеть на утреннее заседание Совнаркома, а в поезде готовил доклад для этого заседания.
Не очень давно самая старая и молодая «Смена» отметила свое пятидесятилетие книгой-альбомом «Товарищ «Смена». Ленинградской «Смене» было что вспомнить — ее первый номер начинался с приветствия Ленина. Вся история комсомола, удивительные люди нашли в ней место — Луначарский и Семашко, шлиссельбуржец Николай Морозов и Киров, Маяковский, Николай Островский, Гайдар и Михаил Светлов. И сложился в ней, так сказать, журналистский эпос — немало забавных и интересных эпизодов. В альбом этот вошел и эпизод встречи корреспондента «Смены» с Красиным. Рассказав этот эпизод, уже легендарный, мне напомнили одну маленькую трогательную деталь, о которой я позабыл: «И, погладив юного корреспондента по его густой золотистой шевелюре, сел в машину и уехал».
Да, так было. Я бросил кепку вверх, как и все, она улетела, ко мне не вернулась, и я позабыл о ней. Да, так было. И шевелюра была тогда золотистого цвета.
Задание редакции было такое: поехать к Алексею Толстому в Детское Село и получить у него интервью. О дне и часе встречи редакция договорилась с ним накануне по телефону.
Для того поколения, чей дореволюционный читательский стаж был весьма невелик, это имя было, что называется, неосвоенным. В единой советской трудовой школе первой и второй ступени, где мы учились, такого писателя «не проходили» и не упоминали. Однажды среди книг, конфискованных у какого-то сбежавшего буржуя и доставленных для пополнения нашей школьной библиотеки, обнаружился томик: «Гр. Алексей Н. Толстой. Заволжье. Издательство «Шиповник». Учительница объяснила нам, что «Гр.» — это граф и что вообще все Толстые были графы. От пожелтевшего, со слежавшимися страницами томика веяло стариной, давностью, и казалось, что автор его принадлежит во всяком случае прошлому веку.
И вот, когда мы уже стали настоящими читателями, это имя возникло перед нами заново, замелькало на книжных переплетах, в журналах и газетах, на театральных афишах. Оказалось, что писатель Алексей Толстой живет и работает в наше время, в нашем городе. Мы с увлечением читали «Аэлиту», «Гиперболоид инженера Гарина», «Семь дней, в которые был ограблен мир», «Похождения Невзорова, или Ибикус», «Восемнадцатый год».
Изумительный рассказ Толстого «Гадюка» вызвал шумные отклики. Над его героиней Ольгой Зотовой устраивались литературные суды, с общественными обвинителями и защитниками. В Большом драматическом театре при сплошных аншлагах шла пьеса «Заговор императрицы» с гениальным Монаховым в роли Гришки Распутина. В журналах начала печататься первая книга романа о Петре. Когда она вышла отдельным изданием, то ее раскупили за полчаса. В библиотеках записывались на нее в длинные очереди.
В те времена были в моде «сборные» концерты, участвовали в которых только «звезды первой величины» — драматические, оперные, балетные, эстрадные, даже цирковые. Странно было увидеть вдруг на такой афише имя Алексея Толстого. Что он может там делать?
