Белые пласты аршинной толщины лежат на крышах привокзальных строений, слипшиеся гроздья висят на телеграфных проводах.
— Вероятно, температура упадет до нуля, — озабоченно говорит Ленин. — Нет уж, пусть лучше мороз-воевода обходит владенья свои. Тяжело с ним ладить, но эти оттепели и снегопады могут обойтись нам дорого!
На платформе тесно, сотни людей с мешками, узлами, котомками ожидают поезда. Синий махорочный дым слоями висит над толпой. Всюду пахнет карболкой.
Ленин проходит быстрой, упругой походкой в здание вокзала, видимо довольный тем, что его никто не узнаёт.
Отыскали дверь, где рядом с облупившейся эмалированной дощечкой приколот лист бумаги «Исполком Никол. жел. дор.». Дежурный — в железнодорожной шинели, папахе с молоточками, с кобурой на поясе — сидел за столом перед грудой каких-то квитанций.
Ленин достал из кармана книжечку:
— Товарищ, нам нужно позвонить.
Дежурный поглядел на него, встал:
— Товарищ… Ленин?
— Да, да, — скороговоркой ответил Ленин. — Как тут у вас обращаются с этим аппаратом?
Платтен и Багоцкий жадно разглядывают обстановку комнаты. Это первое советское учреждение, которое они видят.
Растянутое через всю стену красное полотнище с неровными буквами: «Мы наш, мы новый мир построим».
Портрет Маркса, украшенный еловыми ветками. В углу — сложенные в козлы винтовки…
— Смотрите, уже ответили! Превосходно у вас работает связь! — говорит Владимир Ильич дежурному, не отрываясь от трубки. — И всегда так?.. Завтра пошлем матросов на Центральную станцию. Они там повлияют!
Через минуту он уже разговаривает с Коллонтай, улыбаясь, помахивая рукой, точно она находится рядом:
— Помните большого Фрица? Багоцкого? Они здесь, кланяются вам… Так надеюсь на вас, Александра Михайловна! Помогите товарищам побыстрее устроиться на первых порах… Как я здесь? Да мимоездом! Еду с Марией Ильиничной на митинг в Михайловский манеж!
Разговор по телефону окончен.
Платтен почти умоляюще обращается к Владимиру Ильичу:
— Если можно, я с вами!
— Как? Без отдыха? Прямо из вагона на митинг? Впрочем, я вас понимаю… Тогда идемте… А по дороге расскажете мне, как поживает нынче старушка Европа!
Кажется, что можно уследить взглядом, как опускается над городом пелена белесого тумана. Ныряя в снежных ухабах, урча мотором, бывалый «Тюрка-Мери» везет своих пассажиров по странно притихшим, призрачным улицам с заколоченными витринами, запертыми воротами, черными окнами. Почти не встречаются прохожие, но шофер беспокойно вертится на своем сиденье, оглядывается по сторонам, часто нажимает грушу клаксона.
— Не волнуйтесь, товарищ Гороховик, — говорит Ленин, наклоняясь к нему. — Поезжайте спокойно…
Невиданное, фантастическое зрелище открывается глазам Платтена, когда он входит с Лениным и Марией Ильиничной в необозримо огромное помещение манежа. Такого не увидишь нигде в мире. В центре, под потолком, единственная лампа, бросающая свет на двухбашенный броневик. Это трибуна. Десятки смолистых факелов горят багровым пламенем. Они — главное освещение манежа.
От стен, промерзших насквозь, тянет пронзительным холодом. И те, кто собрался здесь, согреваются как умеют: прыгают, борются, перетягивают «кто кого».
Точно морской гул катится над головами, достигая самых отдаленных уголков манежа:
— Ленин!
Люди расступаются, образуя узкий проход. Ленин подходит к броневику, и, наверно, двадцать пар рук тянутся к нему, чтобы помочь. Он опирается на чье-то плечо, легко всходит на бронированную площадку.
— Все-таки я уже имею некоторый опыт в обращении с броневиками, — шутит он.
Держа в руке шапку-ушанку, он пережидает, пока утихнет шквал, поднятый сотнями крепких ладоней. Никто не в силах остановить эту бурю, пока она сама себя не исчерпает. И вот, как-то сразу, становится тихо. Только потрескивают факелы в этой напряженной, натянутой тишине и необыкновенно отчетливо звучит хрипловатый от утомления голос…
