Петросовет выражает горячую симпатию вождю социалистической революции тов. В. И. Ленину. Мы заявляем всем врагам: рабочие и крестьяне сумеют охранить неприкосновенность своих товарищей и лучших борцов за социализм!
…Вы предупреждены, господа вожди контрреволюции!
В приемной ожидает председателя Совнаркома финляндская делегация. Еще никто ничего не знает о том, что произошло. Когда Ленин входит в комнату, почтенные господа в расстегнутых шубах медленно, с достоинством приподымаются.
Декрет о предоставлении независимости Финляндской республике уже наготове. Остается только вручить его. Почтенные господа, явившиеся за ним, — финское издание русских меньшевиков. Они составили «гельсингфорсское правительство», уже собирают вокруг себя «истинных патриотов», вооружают особые отряды, которые пригодятся вскоре небезызвестному барону Маннергейму.
Но Советская республика выполняет свои обещания, и председатель Совнаркома, не растягивая церемонии, передает господину Свинхувуду декрет, под которым стоит дата «31 декабря 1917 года».
Несколько соответствующих случаю фраз, холодно-вежливое рукопожатие — и финляндские делегаты раскланиваются.
Теперь можно забежать домой, перекусить, выпить стакан чаю, поговорить с сестрой. Надежда Константиновна еще не вернулась из Наркомпроса, но удалось дозвониться — так что волноваться она не будет. Платтену сделали перевязку, его устроил у себя комендант.
Ровно в одиннадцать должно начаться вечернее, а правильнее говоря, ночное заседание Совнаркома. Немало причин для опоздания может возникнуть нынче, но Владимир Ильич с каждым днем все туже «подкручивает» тех, кто обязан участвовать в заседаниях. То, что сходило с рук еще недавно, сейчас не принимается во внимание.
За несколько дней до Нового года он проводит в Совнаркоме решение о штрафах, которые налагаются на опоздавших.
Получасовое опоздание — пять рублей, свыше — десять. От штрафа освобождаются те, кто заранее сообщил секретарям о возможной задержке и о причинах ее.
Сегодняшнее заседание непохоже на другие. В Смольном уже знают о машине, пробитой пулями, о том, что Ленин чудом остался жив. Никто не сомневается, что покушение организовали правые эсеры. Они уже давно угрожают, в городе говорят, что в день открытия Учредительного собрания они готовят вооруженное выступление.
Приходят товарищи, наркомы, члены Центрального Комитета — взволнованные, потрясенные.
— Что ж, путь вполне закономерный, — нехотя говорит Ленин. — Сначала наемные клеветники, прихлебатели буржуазии, а теперь — убийцы из-за угла.
Все, работающие с Лениным, знают особую его черту — он не любит задерживаться на том, что уже прошло. И сейчас окружающим видно, что для себя тему о покушении он считает исчерпанной.
Остается несколько минут до начала заседания — тех самых минут, которые, по выражению Владимира Ильича, отпускаются «un quart d’heure de grasse» («на сбор опоздавших»).
Предсовнаркома занимает свое место за столом, достает из жилетного кармана часы-хронометр, кладет их на левую ладонь и пристегивает ремешком — так они всегда перед глазами. Всем уже хорошо знаком этот жест, и, выступая, они с опаскою поглядывают на ремешок. Длинное словоговорение здесь не допускается. Иногда, воспользовавшись паузой в выступлении оратора, Владимир Ильич вежливо замечает: «Уважаемый товарищ, не надо нас агитировать — мы все за Советскую власть!» или: «Я не поклонник Шопенгауэра, но один раз он верно сказал: «Кто ясно мыслит — ясно излагает», а у нас еще, наверно, тридцать или сорок нерешенных вопросов на сегодня!»
Первым на заседании берет слово Урицкий — бледный, с красными от бессонницы веками.
— Миндальничали с ними… отпускали на честное слово… разводили дискуссии, — говорит он, нервно протирая пенсне. — Хватит… Надо им объяснить, что их ждет… Принять обращение к народу…
— Насчет миндальничанья согласен с вами, товарищ Урицкий! — отвечает Ленин. — Я говорил об этом давно — когда мы отпустили Краснова… Надо полагать, всем этим займется наша новая Чрезвычайная комиссия, Феликс Эдмундович, вы, товарищ Лацис… Обращение, я думаю, в компетенции ВЦИКа, Петросовета, а у нас иная повестка дня, — он показывает бумажный лист, исписанный во всех направлениях.
Повестка, как всегда, огромная, пестрая — от переговоров с персидским правительством о выводе воинских частей старой царской армии до принятия мер по сохранению питерского Ботанического сада.
О председателе Совнаркома говорят, что он одновременно ведет по крайней мере десять заседаний. Он слушает все и всех, тут же прочитывает бумаги, телеграммы, которые кладут перед ним секретари, пишет записки, иногда ловко перебрасывая их через стол тем, кому они предназначены.
