Симон Адамович вскочил, крепко потер лоб:
— Забинтованная голова!.. Это же Пальчиков Григорий! Смешная такая фамилия! Все задирался с начхозом. Нервные оба!.. Пальчиков! Смотри, какой молодец. Хорошо сказал! А вот еще кто-то просит слова.
«…Невысокий красноармеец с отросшими уже светлыми волосами, которые подчеркивали синеватый цвет лица, заговорил быстро, точно боясь, что ему вот-вот помешают:
— Товарищ Ленин! Я имею пулевое ранение в коленную чашечку. Не опасно для жизни, но хлопотливо… но я хочу сказать не об этом! Я наборщик. Работал в известинской типографии, вот этими руками набирал бюллетени после злодейского покушения эсерки на вас…»
Да это же мой сосед по койке! Который план рисовал мне! Постой, как же его звали?.. Не помню!.. Встретиться бы теперь!
«— Мы, наборщики, первые узнавали о вашем состоянии. Бывало, не уходим из типографии, все ждем, когда привезут бюллетень… Как же теперь состояние вашего здоровья, товарищ Ленин? Мы слыхали, что вы и теперь не оберегаетесь, и всюду бываете, и выступаете? И вокруг вас не видно охраны!.. И хочу еще спросить, — он вытер лоб рукавом халата, — тут все свои люди… Конечно, нам разъясняют текущий момент. Вот товарищ комиссар проводит беседы. И газеты нам дают… Но узнать бы прямо от вас про всю текущую обстановку!
— Хорошо, отвечу на эти вопросы, — улыбнулся Ленин».
…Подумать только. Слушали целый доклад. Доклад Ленина! Задержись я тогда еще на час… Ну, Батя завозился бы подольше с моим узелком! Или с бумагами получилась бы задержка. И я бы сидел там вместе с ними!
Симон Адамович глядел на раскрытую страницу. Вот слова Ленина, которые он мог бы слышать!
— Стой! — сказал он вслух. — Не мог бы я их слышать! Ведь все началось с меня! Да, с меня!.. И со мной он разговаривал раньше, чем с ними… со мной!
Дверь в купе скрипнула. Симон Адамович вздрогнул, закрыл книгу. Вошла краснощекая проводница в кокетливом беретике.
— Гражданин! Будем выходить или как?.. Зачитались?
— Зачитался!
Проводница с любопытством посмотрела на седого пассажира с длинным шрамом через всю щеку, на книгу, лежавшую перед ним на столике.
— Уж не про любовь ли читаете? — улыбнулась она.
— Да, девушка, тут написано про любовь!
Вновь собрались они в знакомом зале с зеркальными стеклами, выходящими на Неву, — шумные, торопливые, в потрепанных кожанках, в гимнастерках, выгоревших добела, в обмотках, в тяжелейших армейских ботинках, в кепочках, в солдатских фуражках с пятиконечными звездами.
На глянцевитых кусочках картона с фестончиками по краям (бывшие визитные карточки какого-то бывшего барона) было написано от руки с обычной телеграфной краткостью: «Явиться ПК четыре часа дня».
Так бывало уже не раз. Почти все, кто находился в зале, успели пережить по три, по четыре мобилизации. Но куда теперь — этого никто не знал.
— Братва, сам не в курсе, ей-бо! — клялся и божился комитетский деловод, регистрируя прибывающих. — Заседают! Объявят! — И показывал на плотно закрытую дверь с великокняжескими вензелями.
В ожидании спели, как водится, «Нарвская застава, Путиловский завод», «Было дело в Петрограде», «Цыганочка гай-гай» с притопом и присвистом.
И вот открылась дверь с вензелями. Песня оборвалась на полуслове. Наступила тишина — полная, глубокая, когда не слыхать ни скрипа, ни шороха.
На деревянный помост, сколоченный наспех для президиумов и ораторов, поднялся Антон Луба, пытливо сощурил глаза, точно прикидывая, как отнесутся к его сообщению, и сказал самым обычным голосом:
— Товарищи актив! Сейчас состоится медицинское освидетельствование. Вызывать будем по списку в порядке вашего прибытия. — Он заглянул в листок. — Первым значится у нас Лодейкин Егор!
Зал ответил озадаченным молчанием. Лодейкин Егор не откликался. Потом хриплый, прокуренный басок произнес с растяжечкой из глубины зала:
— Вот это да-а… Це трэба разжува-а-ты…
— Разжуваты будем позже, товарищ Дубонос! Повторяю — Лодейкин Егор здесь?
— Ну допустим, я здесь! — не сразу ответил парень в широченных клешах и морской фуражечке с надписью: «Яхт-клуб».
