Потянулись редкие домики, заборы, темные деревья за ними. У городка не было окраины. Он начинался сразу. Пыльная дорога переходила в улицу.
— А ваших питерских сколько?
Дубонос глубоко затянулся:
— Двадцать! И все старые фронтовики!
Черняк молча сидел за столом, обводя пальцем зеленое пятно на клеенке.
— А ты бы иначе ответил?
Черняк продолжал рассматривать пятно на клеенке.
— Нас же охранять собрались! Тот Сайтудинов хотел охрану прислать на дачу! А?.. Они пойдут, а мы тут будем делать обмен веществ и выделять желудочные соки?
Черняк молчал. Стуча «иисусовыми галошами», Дубонос шагнул к нему:
— Ты о чем мечтаешь, оторг? О правилах внутреннего распорядка?.. Идти надо в Дем. Теперь мы с Кощеевым знаем дорогу. Проведем как по паркету.
Тишина стала невыносимой. Черняк поднялся и, глядя прямо перед собой, пошел на кухню.
У плиты, уткнув руки в передник, стояла Ульяна Петровна, точно отставив уже все заботы. Позади нее, на полках с бумажными кружевцами, выстроились по ранжиру кастрюли, сверкающие медно-красным огнем.
Какой запах здесь! Даже не запах, а благоухание. Так благоухает «суп-жюльен», часто повторяемый на бис по желанию публики. А второе сегодня «фрикасе гасконь» — тоже по большинству голосов.
— Что у нас готовое, Ульяна Петровна?
— Жульён готовый… А фрикасе еще не начинала. Лапшу только подсушила для нее…
Черняк подошел к кухонному столу. На белой доске лежала нарезанная лапша и кусок теста. Взявшись пальцами за дужку очков, зажмуря глаза, он стоял так минуту, две, потом точно проснулся:
— А можно эту лапшу заложить в суп? Чтобы погуще получилось, посытнее… Если без второго?
— Почему нельзя? Можно! — глухо ответила Ульяна Петровна. Морщинки на ее лице задрожали. — Только мало в нем сытости… Сейчас раскатаю тесто, лепешек напеку. Это быстро… У нас дома их ка́тышками называли… Ка́тышки на дорожку…
Черняк вернулся в столовую.
Вот они, все тут! Сидят точно для групповой фотографии. И лица уже не те, уже иные лица — питерские. Усмешка пробежала у него за стеклами очков. «Ах, господин Шолле, господин Шолле! Сколь непрочна оказалась ваша «стихия растительной жизни»!»
Двадцать пар глаз неотрывно смотрели на оторга.
Он поправил очки и сказал:
— Идите, разбирайте оружие и патроны!
«Дорогой, уважаемый секретарь Антоша!
В древности один товарищ сказал другому так: «Бей, но выслушай!»
Ты сам знаешь о милых шутках нашей почты и насчет оказии тоже знаешь, что она не всегда под рукой. Кроме того, бывают иногда обстоятельства, которых нельзя предусмотреть. Все это, вместе взятое, и вызвало задержку в наших письменных отношениях.
Живем мы здесь отлично, превосходно, т. е. крепнем, поправляемся, полнеем. Все полны этим желанием и хотят появиться в Питере в блеске. Сошлюсь на отрывок из евангелия от Матфея, которое здесь сочиняется:
Тут затрагивается моя личность, и я должен умолкнуть.
Передаем всем нашим питерским пламенный привет.
