Они на цыпочках прошли по коридору, остановились у сорок четвертой. Медленно, осторожно Розанов приоткрыл дверь. Темно. Слышно ровное, глубокое дыхание.
— Спит! — прошептал Розанов. — Замечательно!
Матовое стекло стало утренним, светлым, на нем шевелились расплывчатые солнечные пятна. Сестра подошла, послушала: проснулся как будто…
Она легко потянула двери и несколько секунд стояла с зажмуренными глазами. Нестерпимо яркие полосы света лежали на подоконнике, сиял голубой квадрат неба в распахнутом настежь окне.
— Доброе утро! — услышала она. — А я тут опять нахозяйничал. Взял да и открыл окошко. Проснулся рано, но выспался прекрасно. Вы посмотрите, весна-то! Теплынь какая!.. Вдруг! За одну ночь! Нет, вы посмотрите только!
Екатерина Алексеевна не была равнодушна к природе, весне, но, работая в больнице, не очень замечаешь даже лучшие дни. И сейчас она, пожалуй, впервые видела из больничного окна чудо раскрывшейся весны.
Ночью прошел хороший, «золотой» дождь, зеленые сердечки на старых тополях, стоявших, точно сторожа, по углам корпуса, еще не отряхнули прозрачных капель. Площадка перед окнами показалась незнакомой.
Она густо поросла молодой, неправдоподобно зеленой травой — такую траву рисуют дети цветными карандашами. Только местами выпирали из нее коричневые бугры, похожие на медвежьи шкуры, выставленные для просушки.
Человек шесть-семь выздоравливающих, подвернув халаты, сгребали к костру слежавшиеся прошлогодние листья, сушняк, щепки. Костер не горел, а курился, точно маленький вулкан, и дым от него пахнул прогретой солнцем лесной смолой, деревенскою баней и почему-то сухим грибом.
— Каково, а? — глаза у Ленина были широко раскрыты, и сестра заметила в них золотистые искорки. — Небо, солнце, трава, костер — все точно по заказу! Знаете, — улыбнулся он, и глаза его сразу прищурились, — есть люди, которые в таких случаях обязательно говорят: «А вот нарисуй художник такую картину — и не поверят!»
Екатерине Алексеевне жаль было прерывать его, но в руке у нее был приготовлен градусник. Она села неподалеку, выжидая минуты, положенные на измерение температуры. Она смотрела на человека, который находился в шаге от нее: Ленин! Это Ленин! Владимир Ильич!
— Как там у меня, сестрица?
Она вздрогнула, потянулась за градусником.
— Тридцать пять и восемь!
— Тридцать пять и восемь? — повторил он обеспокоенно. — Это как считается у вас? Не ухватят меня за фалды?
— Для утра температура достаточно нормальная. Так, небольшой упадок сил…
— Ну, вы опять меня утешили! — Ленин посмотрел на нее, приподнялся на локтях. — Слушайте, я что-то не понимаю! Вчерашнюю ночь вы дежурили?
— Д-да! — растерянно ответила она.
— Я у вас со вчерашнего дня, а вы уже отдежурили ночь, так? И сегодняшнюю ночь тоже. И продолжаете дежурить. Как это получается? Когда же вы спите? — он нахмурился. — Выглядите вы очень плохо, прямо скажу. Вам отдохнуть надо. Обязательно!
— Владимир Ильич, — начала она, еще не зная, что скажет дальше, но тут явилось спасение. Послышался знакомый голос доктора Розанова. Он вошел в палату вместе с почтенным, выбритым до глянца господином — именно так хотелось его называть. Екатерина Алексеевна поняла, что это профессор Борхард. На его длинном, невыразимой белизны халате она заметила бурое пятнышко возле кармана. «Такой халат и носить страшно», — подумала она.
Разговор шел теперь по-немецки. Были высказаны пожелания доброго утра, задавались вопросы о самочувствии.
— Разбинтуем! — сказал Розанов.
Борхард достал какие-то необычайные очки, похожие на пушечный лафет.
— По-моему, превосходно! — сказал Розанов. — Можно долечивать на дому. Как вы, профессор?
Борхард выдержал паузу.
— Можно! Но следить, следить…
— Будем следить!.. Минутку, Владимир Ильич. Так! А теперь забинтуйте, Екатерина Алексеевна.
Она начала сворачивать бинты, прислушиваясь к быстрому немецкому разговору, который вели Ленин и Борхард. Говорили они о врачебной комиссии. Ленин настойчиво выспрашивал, сколько человек осмотрено, какие у профессора впечатления, выводы. Заметно было, что и самому Борхарду необходимо высказаться.
— Я такого не встречал, нет, — говорил он, размахивая руками. — Эти ваши комиссары… Спорят до хрипоты с докторами, сами себе ставят диагнозы. Неслыханно! — он произносил эти слова с возмущенным видом, но в голосе его слышалось что-то другое. — Пятерым по крайней мере требуется вмешательство хирурга. Ходят с аппендицитами, контрактурами… с травматической аневризмой… Какая-то нечеловеческая выносливость!
Ленин помрачнел:
— Фамилии записаны? Мы их под конвоем отправим к хирургам! А вам, профессор, я очень признателен. — Он с трудом повернул шею к сестре. — Послушайте, сестрица, кажется, вы мне навертели бинтов в два раза больше, чем было! Надеюсь хотя бы, что это те же самые бинты, а не новые?
— Бинтов ровно столько же, Владимир Ильич, — улыбнулась сестра. — И они те же, что и были!
Она чувствовала, с каким нетерпением ожидает ее пациент, когда закончится вся эта процедура с бинтами.
