— Пользуюсь, пользуюсь. И в то же время крайне доволен, что такие возможности выпадают мне не часто… Прошу располагаться, а мне нужно в хирургический. Думаю, что скоро освобожусь. О вашем поведении мне будут докладывать!
В дежурке, куда перед уходом заглянул Розанов, сестра сказала ему с несвойственной ей горячностью:
— И вы не сочли нужным предупредить меня, Владимир Николаевич! Вы-то знали, знали!
— Не гневайтесь, милая Екатерина Алексеевна, — Розанов погладил ее руку. — Вы, наверно, стали бы волноваться, что вполне понятно, а этого как раз и не нужно. А кроме того, Владимир Ильич страшно не любит, когда из-за него начинается какая-то карусель, как он это называет… Мы вынули ему старую пулю. Я обещал, что все это на несколько часов, без госпитализации, но вышло иначе. Борхард настоял. Берлинский профессор, который делал операцию. А с другой стороны, отдохнет сутки, раз уж такой случай. Переутомление, усталость у него невозможные. Завтра его выпустим. Никаких предписаний я не оставляю. Говорит, что плотно позавтракал перед уходом, обедать будет позже. Измерьте температуру в положенное время, наведывайтесь к нему, но не часто. Работайте спокойно, как всегда! Пусть ничто вас не смущает!
— Да-а, вам-то хорошо, — вырвалось у нее совсем по-детски, — а мне…
— Не волнуйтесь, — улыбнулся Розанов. — Сами увидите, что все будет хорошо.
— А как мне называть?.. Обращаться?
— Полагаю, по имени и отчеству. Владимир Ильич — и все! Как только освобожусь — приду.
И для сестры начался, а вернее продолжался, ее обычный день — трудный, хлопотливый, беспокойный. Она раздавала лекарства, делала перевязки, заглядывала на больничную кухню, отмечала в журнале выполненные врачебные назначения, написала письмо по просьбе одного больного, но мысль ее неотступно возвращалась к небольшой палате под сорок четвертым номером.
Делая свою работу, она несколько раз проходила мимо двери с матовым стеклом; она имеет право войти сюда не постучав, когда найдет нужным. В конце концов, она обязана заглянуть к больному.
Он лежал на боку, полузакрывшись одеялом, смотрел в окно.
— Доктор Розанов в операционной, — сказала она, стараясь произносить слова возможно спокойнее. — Может быть, вам что-нибудь нужно? Я могу передать!
— Благодарствую, сестрица, ничего не нужно!.. Я тут без разрешения произвел небольшую перестановку: подвинул кровать к окну, а тумбочку немного в сторону. Хочется быть поближе к окошку…
— Что же… это хорошо… — не очень впопад сказала Екатерина Алексеевна и заторопилась.
Но ей пришлось задержаться. Один за другим посыпались вопросы: как кормят больных, хватает ли мест для размещения, как отапливаются зимой, какие болезни встречаются чаще? В вопросах уже слышалась хозяйская, заботливая нотка, это уже не больной с нею разговаривал. Какие-то ответы, видимо, показались ему недостаточными или требующими обдумывания, он машинально поискал карман на больничном халате.
— Позабыл! Я же лишен письменных принадлежностей! А у вас просить боюсь! — он рассмеялся, откинувшись на подушку.
Она вернулась в дежурку. Пришла старшая повариха, лицо у нее было встревоженное.
— Екатерина Алексеевна, как поступать-то? Надо что-то изготовить, а что? Нет у нас такого продукта. Конечно, напоим чайком, чаек все пьют, а насчет другого — не знаю. Вы уж сами примите меры! Как же это так делается! Безо всякого уведомления…
Екатерина Алексеевна посмотрела на ее взволнованное лицо и ответила с уверенностью и спокойствием, каких не ожидала от себя:
— Готовить ничего такого не нужно! Владимир Ильич сообщил, что он хорошо позавтракал и есть будет попозже. А дальнейшее обсудим с доктором. Не волнуйтесь! Все будет в порядке.
Старшая повариха с уважением посмотрела на нее:
— Ну, если так, слава богу!
Весь корпус уже знал, кого положили в сорок четвертую. Во всех палатах сестру спрашивали, какая у Ленина болезнь, не опасная ли, долго ли будет здесь и нельзя ли хоть краешком глаза увидать его.
Она отвечала неторопливо, обстоятельно, понимая, как это нужно знать людям: опасного у Ленина ничего нет, вынимали застарелую пулю, и находиться здесь он будет недолго. Увидать его хотя бы краешком глаза, наверное, не придется, потому что доктора прописали ему полный покой. И все соглашались с нею, что это верно — беспокоить Ленина не надо.
Ближе к вечеру она зашла в сорок четвертую с градусником.
— Давно этим не занимался! — вздохнул Ленин. — Между прочим, никак не могу запомнить, на каком боку нужно лежать?
Когда градусник был снят, он сказал, плутовато щурясь:
— Больным, разумеется, не положено сообщать, какая у них температура, но, принимая во внимание мое хорошее самочувствие, нельзя ли полюбопытствовать?
— Тридцать шесть и семь!
— Спасибо, сестрица! Значит, есть надежда, что отпустят. А то ведь они знаете какие? Две-три десятых градуса — и сразу: «Э-э-э, придется вам еще полежать!» Вы уж, пожалуйста, поддержите меня в случае чего!
— Обязательно поддержу! — она хотела сказать «Владимир Ильич», но как-то не смогла.
Вскоре пришел доктор Розанов. В руках у него был объемистый пакет.
