— Теперь поведем ранку на тампоне, — сказал Розанов. — Будем приезжать к вам в гости для перевязки.
— Стало быть, все?
— Нет, Владимир Ильич, еще не все! При поступлении к нам вы скрыли некий факт, который не следовало бы держать при себе… По забывчивости или по умыслу — не знаю.
— Скрыл факт? Весьма интересно! Не объяснитесь ли?
— Позвольте ответить вопросом на вопрос? Какое число сегодня?
— Сегодня? — Ленин ответил не сразу. — Вот оно, сбился со счета от безделья!.. Сегодня, я полагаю, двадцать четвертое апреля!
— Совершенно верно! А в наших руках вы со вчерашнего дня, когда еще фактически не окончился день вашего рожденья! Однако вы умолчали об этом, и мы были лишены возможности поздравить вас!
— Ах, вот оно что! — широко улыбнулся Ленин. — А я уже не знал, что и подумать. Да, действительно, стукнуло пятьдесят два! Домашние, кое-кто из товарищей поздравили, а потом совершенно из головы вылетело… Но и у вас меня все же поздравили: вынули пулю! Как-никак, а одной пулей меньше!
— Кстати, Владимир Ильич, что прикажете делать с этой пулей?
— Ничего не собираюсь приказывать, — Ленин махнул рукой. — Делайте что хотите.
Когда профессору Борхарду перевели, о чем шел разговор, он подошел к Ленину и торжественно произнес:
— О, я вас поздравляю! Пятьдесят два — это хороший возраст, крепкий возраст… Человек много знает и много может, — он помолчал, потом сказал отчетливо: — Я считаю за большую честь, что лично познакомился с вами… И встретился с моими русскими коллегами. И немного повидал столицу вашей страны!
Ленин пристально посмотрел на него, широким жестом протянул руку, и все видели, что рукопожатие это не было холодным, официальным.
«…Из поездки в Москву вернулся наш земляк, известный профессор-хирург Борхард. У него здоровый, загорелый вид, Он отвечает на вопросы журналистов коротко, отрывисто, иногда сердится. Требует, чтобы ему показывали, как записывают его слова.
— Господа! — говорит он. — Пожалуйста, не задавайте мне политических вопросов, я врач и политикой не занимаюсь… Ленин? Да, я его видел, разговаривал с ним. Могу вам сообщить из достоверного источника, что он занимает одну комнату, где стоит кровать, несколько стульев, кресло, диван, письменный стол. На столе телефон и две школьные ручки. Ими он пишет. Больше ничего сообщить не могу…
Я вижу, господа, вас страшно интересует страна, где я побывал. Мой совет: раньше чем писать о ней — садитесь и поезжайте туда. Вас пустят, ручаюсь. Больше того, вас хорошо примут. В заключение еще один совет: опасайтесь больших чемоданов. Вы же не повезете их пустыми — «природа не терпит пустоты». Однако, чем больше вы их набьете в дорогу, тем больше будете потом раскаиваться».
Человек шел по весенней Москве, старательно обходя голубые лужи, насвистывал и весело думал: «До чего же хорошая вещь — это самое солнце! Сколько света — и совершенно бесплатно! И никаких тебе хлопот, никаких тебе вспышек магния! Нет, с сегодняшнего дня определенно перехожу на иждивение солнца!»
На все блага, даруемые ранней московской весной, человек смотрел со своей, так сказать, колокольни: он был фотограф. И не просто фотограф, а «наш фотокорреспондент», как сообщали газеты под его снимками.
Нынешние фотокорреспонденты — щеголеватые молодые люди в светлых плащах, с красивыми кожаными футлярами через плечо — улыбнулись бы, наверно, при виде его странного одеяния из выцветшей лиловой портьеры, огромных валенок, подшитых красной резиной, а главное — его фотоаппарата, похожего на средней величины шарманку.
И все же он наверняка не согласился бы поменяться с ними: вот этой шарманкой он снимал самый первый советский Май, и первый субботник, и открытие первого Дома отдыха, и первый танк, отбитый в бою у белых…
