А тем временем у леера стояла Маргарет Фернандес, которая вместе со своим младшим братом Гарри ехала в Англию на том же самом корабле. Никто не пришел их провожать, а смуглая нянька, сопровождавшая их, спустилась вниз, едва поднявшись на борт, точно хотела как можно скорей заболеть. Каким красавцем глядел мистер Бас-Торнтон со своими характерными английскими чертами! Но каждому было известно, что денег у него нет. Остановившееся белое лицо Маргарет было обращено к земле, подбородок по временам начинал дрожать. Гавань понемногу терялась из виду, беспорядочное нагромождение массы набегающих друг на друга, складывающихся в замысловатый узор холмов исчезало, все ниже оседая на фоне неба. Редкие белые домики и белые облака пара и дыма от сахарных заводов пропали. Наконец земля, палево мерцая, как восковой налет на виноградных гроздьях, утонула в изумрудно-синем зеркале.
Маргарет размышляла, составят ли дети Торнтон ей компанию или будут только мешать. Все они были младше ее, к сожалению.
На обратном пути в Ферндейл отец с матерью оба хранили молчание, будучи под воздействием тех порывов ревности, смешанной с взаимным сочувствием, которые сильное общее переживание порождает более в людях привычно, по-семейному, близких, чем в пылких любовниках.
Они были выше заурядных сантиментов по поводу свежей и тяжелой утраты (они бы не замерли над маленькими башмачками, найденными в серванте), но не могли быть свободны от влияния куда более сильнодействующего естественного родительского инстинкта — Фредерик не в меньшей степени, чем его жена.
Но когда они уже подъезжали к дому, миссис Торнтон начала потихоньку посмеиваться про себя:
— Какое забавное маленькое создание наша Эмили! Ты обратил внимание, что она сказала почти напоследок? Она сказала: “Я пережила землетрясение”. Она, должно быть, спутала это слово в своей бедной глупой головке с “воспалением уха”[2]. Последовала долгая пауза, а потом она отпустила еще одно замечание:
— Джон у нас такой впечатлительный: чувства так его переполняли, что он просто не мог говорить.
Прошло много дней после возвращения домой, прежде чем они опять оказались в состоянии говорить о детях. Долгое время, когда надо было о них упомянуть, они выражались неудобопонятными обиняками — так, как будто дети умерли.
Но спустя несколько недель их ждал чрезвычайно приятный сюрприз. “Клоринда” сделала заход на Каймановы острова и предприняла рейс к Подветренным островам, и, пока судно стояло на якоре на Большом Каймане, Эмили и Джон написали по письму; судно, шедшее в Кингстон, взялось эти письма доставить, и вот наконец они дошли до Ферндейла. Оба родителя и мечтать не смели, что такое может случиться.
Вот что писала Эмили:
Мои дорогие родители,
На этом корабле полно Черепах. Мы тут остановились, и они обнаружились в шлюпках. Черепахи в салоне ползают под столами и заползают на ноги, и черепахи в проходах и на палубе, и всюду, куда ни пойдешь. Капитан сказал, что теперь мы не должны падать за борт, потому что у него в шлюпках тоже полно черепах и воды. Матросы приносят их на палубу каждый день, когда устраивают помывку, и, когда поставишь их стоймя, на них как будто фартучки надеты. Они так забавно вздыхают и стонут по ночам, я сначала думала, что они больны, но потом к этому привыкаешь, они прямо совсем как больные люди.
Ваша любящая дочь,
А вот письмо от Джона:
Мои дражайшие родители,
Капитанский сын Генри отличный парень, он ставит такелаж собственными руками в одиночку, он вообще такой сильный. Он может пройти кругом под закрепленными тросами, и палубы ни разу не коснется. Я не могу, но я зацеплюсь ногами и вишу на выбленках, и матросы говорят, это очень смело, но им не нравится, когда Эмили так делает, вот смех. Надеюсь, вы оба в добром здравии, у одного матроса есть обезьянка, только у нее на хвосте болячка.
Ваш нежно любящий сын,
Это были последние новости, каких они могли ожидать в течение многих месяцев. “Клоринда” нигде больше не приставала. Когда миссис Торнтон об этом думала, у нее в животе появлялось чувство холода — оно служило как бы мерой того,