Перехожу теперь к последней части моего повествования. Дети нашли убежище в рубке, и до сей поры им не было причинено никакого вреда, за исключением разве одной или двух затрещин и Позорного Зрелища, какового они вынуждены были стать свидетелями, но как только монеты, всего около пяти тысяч фунтов, большей частью моя личная собственность, и основная часть нашего груза (преимущественно ром, сахар, кофе и аррорут) переместились на шхуну, капитан с невиданной, омерзительнейшей разнузданностью вытащил их всех из убежища, ваших собственных малюток, и двух детей Фернандес, также бывших на борту, и зверски поубивал их, всех до единого. Чтобы существо, способное на такие злодеяния, могло выглядеть как человек, никогда я не поверил бы, когда бы мне рассказал кто-то другой, хотя я прожил долгую жизнь и повидал всяких людей, я думаю, он безумен, я даже в этом уверен; и я присягаю в том, что он должен быть предан хотя бы тому правосудию, что совершается слабыми руками человеческими, в течение двух дней мы там дрейфовали в беспомощном состоянии, поскольку такелаж наш весь был порезан и, наконец, встретились с американским военным кораблем, который оказал нам содействие и сам отправился бы в погоню за негодяями, не имей он совершенно определенных распоряжений о следовании в иное место. Я же затем встал на рейде Гаваны, где уведомил представителя Ллойда, правительство и корреспондента газеты “Таймс” и воспользовался возможностью написать вам это печальное письмо, прежде чем продолжить свой путь в Англию.
Есть еще один пункт, по поводу которого вы могли бы испытывать некоторые опасения, учитывая пол иных из этих невинных бедняжек, и я рад, что на этот счет могу успокоить ваши души, дети были взяты на пиратское судно вечером, и я рад сообщить, что они были преданы смерти
Имею честь быть
Вашим покорным слугой,
Рейс из Монтего-Бэй на Кайманы, где дети написали свои письма, занимает всего несколько часов: ведь, в самом деле, в ясную погоду как раз напротив Ямайки можно увидеть пик Тарквинио на Кубе.
Гавани там нет, и встать на якорь из-за рифов и мелей затруднительно. “Клоринда” остановилась у Большого Каймана, вахтенный еще на расстоянии углядел белый, песчаный участок дна — единственное место, сулящее здесь безопасный отдых, и дал сигнал бросить якорь с наветренной стороны от него. По счастью, погода стояла прекрасная.
Остров этот — длиннейший на западном конце группы, низкий и весь поросший пальмами. Вскоре снарядили шлюпки, и на свет было извлечено множество черепах, как и описывала Эмили. Туземцы, со своей стороны, принесли попугаев, надеясь продать их матросам, но сбыть с рук удалось немногих.
Впрочем, вскоре неудобные Кайманы остались позади, и был взят курс на Пинос, большой остров в заливе у берегов Кубы. Один из матросов, по имени Кёртис, как-то потерпел здесь кораблекрушение: историй про этот случай у него было не счесть. Место тут не слишком приятное: малонаселенное и покрытое лабиринтом древесных зарослей. Единственная доступная пища — плоды одного из деревьев. Есть тут еще и некие бобы, выглядят они соблазнительно, но на поверку смертельно ядовиты. Крокодилы здесь, по словам Кёртиса, были такие лютые, что загнали его самого и его товарищей на деревья. Единственным способом избавиться от них было бросить им на растерзание свои шапки, а кто посмелее, калечили их ударами палок по промежности. Было там также великое множество змей, в том числе один из видов боа.
Течение у острова Пинос имеет направление строго на восток, поэтому “Клоринда”, чтобы ее не снесло, держалась у самого берега. Они миновали мыс Корриентес, похожий, если видишь его впервые, на пару холмиков, выросших из моря, они миновали Голландскую Косу, известную под именем Фальшивый мыс Сан-Антонио, но тут должны были на некоторое время приостановиться, как писал в своем письме капитан Марпол, и не смогли обогнуть подлинный мыс того же названия. Пытаться обогнуть мыс Сан-Антонио, когда дует северный ветер, — напрасная трата сил.
Они дрейфовали в виду этого длинного, низкого, скалистого, безлесного выступа, которым кончается огромный остров Куба, и ждали. Они подошли к нему так близко, что лачуга рыбака на его южном берегу была ясно различима.