Никто на самом деле не будет отстаивать мнение, будто дети способны проникать в суть чьего-либо характера: их предпочтения рождены по большей части воображением, а не интуицией. “Вы думаете, кто я такой?” — спросил разгневанный разбойник в уже известной вам ситуации. Хорошо было бы ему спросить у Лоры, что она о нем думает: ее ответ немало бы для него значил.
Свиньи растут быстро, быстрее даже, чем дети, и хотя последние сильно переменились за первый месяц, проведенный ими на борту, маленький черный поросенок (чье имя при покупке было Гром) изменился даже еще сильнее. Он скоро вырос до таких размеров, что никто больше не мог позволить ему приваливаться к животу, ну а поскольку дружелюбие его ничуть не уменьшилось, роли переменились, и теперь общей заботой было найти кого-то из ребят, а то и составить из них целую скамейку и усадить на его скобленом боку. Они очень его полюбили (особенно Эмили) и называли его своим Милым Душкой, своей Милочкой Единственной, своим Верным Сердцем и всякими другими именами. Но сам он всегда изъяснялся только двумя способами. Когда ему чесали спину, он время от времени издавал отчетливое, нежное и удовлетворенное похрюкивание, и та же фраза (только произнесенная иным тоном) служила ему во всех других случаях и для выражения других эмоций — за одним исключением. Когда на него усаживалось сразу слишком уж много детей, из него исходило как бы легчайшее эхо тихой жалобы, что-то вроде завывания ветра в далекой-далекой трубе, как будто воздух из него выходил под давлением сквозь булавочный прокол.
Нельзя пожелать более удобного сиденья, чем на все согласная свинья.
— Если бы я была королевой, — сказала Эмили, — у меня бы, скорей всего, вместо трона была свинья.
— А может, у королевы так и есть, — предположил Гарри.
— Он
Помощник наблюдал за этой сценой.
— Думаю,
— Ох, какой же вы
Но идея пустила корни.
— Я бы на твоем месте его так не целовала. — Эмили теперь обращалась к Лоре, которая лежала, обвив руками поросячью шею и покрывая поцелуями соленое рыло от кольца в носу и до ушей.
— Лапочка моя! Хороший мой! — мурлыкала Лора в порядке косвенного протеста.
Коварный помощник предвидел, что тут нужно будет организовать некоторое отчуждение, если они все-таки собираются попробовать свежую свинину, не окропив ее при этом солеными слезами. Он намеревался приступить к этому делу полегоньку. Но, увы! Душа Лоры — капризный инструмент, и играть на нем было так же трудно, как на лютне о двадцати трех струнах.
Когда пришло время обедать, дети собрались за супом и пресными лепешками.
На шхуне они не переедали: им давали мало такого, что обычно считается полезным для здоровья или содержит витамины (если только они не входят в состав ранее упомянутых “двух галлонов дерьма”), но им оттого было ничуть не хуже.
Сначала кок ставил вариться разные овощи из тех, что не портятся при долгом хранении, — они все вместе загружались в большой котел на пару часов. Потом из бочонка заблаговременно извлекался изрядный кусок соленой свинины, промывался в небольшом количестве пресной воды, добавлялся к овощам, и все вместе кипело на медленном огне до полной готовности. Затем мясо вынималось, и капитан с помощником сначала ели суп, а уже потом мясо — без тарелок, как джентльмены. После чего, если день был будний, мясо клали остывать на полку в каюте, и оно было готово к разогреву в завтрашнем супе, команда же и дети ели бульон с бисквитами; но, если было воскресенье, капитан брал большой кусок мяса и в благодушном настроении кромсал его на мелкие кусочки, будто и в самом деле для малых детей, и перемешивал с овощами в огромной деревянной лохани, откуда черпали все — и команда, и дети. Порядок кормления был поистине патриархальный.
Даже за обедом Маргарет не присоединялась к остальным, а ела в каюте, хотя на всем корабле было только две тарелки. Вероятно, она пользовалась тарелкой помощника после того, как тот отобедает.
Лора и Рейчел подрались в тот день до слез из-за особенно мясистого куска батата. Эмили разнимать их не стала. Привести этих двух к согласию была задача для нее непосильная. А кроме того, она была очень занята своим собственным обедом. Их заставил утихомириться Эдвард, заявив самым страшным голосом:
— Молчать, а то я вас сейчас САБЛЕЙ!