- С радостью, если бы мог! – лихо отвечаю.
- Подожди немного, – произносит Старик. – И ты все узнаешь от А до Я!
Едва мы усаживаемся в углу в клубе, появляется Морхофф. В глубоком кожаном кресле, которое Старик ему подвигает, он становится еще меньше. Мне становится страшно от пустого взгляда его больших немигающих глаз. Этот человек полная противоположность Старика: ни-какого самообладания, никакой уверенности в себе, и как результат никакого авторитета. Вы-глядит так, словно он только что сдавал экзамен на аттестат зрелости – скорее, что провалился на этом экзамене и не смог вынести такого позора.
- Когда мы пришли в La Rochelle, – начинает рассказывать Морхофф, – у нас еще не было ника-кого представления, как дела обстоят в Шербуре. От КПФ мы получили только сжатый инст-руктаж и краткое отображение положения в области операции в Канале – ничего нового... Вот. И когда затем поступил приказ принять боеприпасы, мы подумали: Они определенно для нашей пушки и 37- миллиметрового орудия... Но когда увидели их количество, нас, конечно, это добило... Боеприпасы всех калибров! И чтобы выровнять вес, это так называлось, нам разрешалось оставить по одной торпеде в носовом и кормовом торпедном аппаратах! Воды и продовольствия – на 14 дней. И затем, конечно, вручили запечатанный конверт: «Вскрыть в море».
Это мне знакомо: письмо с районом боевых действий. У офицера прерывается дыхание. Он делает глоток только что налитого пива... Затем
сидит с таким видом, будто потерял нить рассказа. Нервно мигает, вспоминая, и продолжает:
- Боеприпасов загрузили, словно хомяки запасы наделали – да так, что негде ногу было поста-вить: в торпедные аппараты, в каждый свободный уголок. Материал был таким громоздким – почти все в ящиках, а на пристани еще стояли штабеля. Мы словно гомики прижимались к каждому ящику, и могли передвигаться по лодке, лишь согнувшись пополам. Даже в матросские шкафчики разместили боеприпасы. Мы сидели и спали на них. Врагу не пожелаешь. Это было светопреставление!
Старик не двигается. Но всем своим видом показывает, что весь превратился в слух.
Морхофф, кажется, не обращает на это никакого внимания. Он смотрит не на Старика, а на воображаемую точку на стене. При этом лицо отображает переживаемые эмоции:
- Двенадцатого июля мы вышли ... на рассвете ... без всякого боя тамтамов. Не было видно ни одной суки от флотилии. Нас было три лодки. Наша выходила последней. Что случилось с двумя другими, не знаю до сих пор.
Постепенно я начинаю понимать, на какое безумное предприятие была послана эта U-730…
Морхофф говорит теперь рубленными фразами:
- Едва мы вышли из La Rochelle – выполнили маневр погружения, дифферентовочные
испытания. Ветер 3 – 4 балла. Волнение 2 балла. Тут падает рулевой: бессилие. Плыли под РДП, но шноркель то и дело зарывался носом в волну. Короче, продулись. Но, башенный люк нельзя было открыть. Дифферентовка через головной воздушный клапан дизеля. У Papenberg мы затем обнаружили маркер риска...
Кажется, что Морхофф внезапно вспоминает, где он находится, и недоуменно
всматривается в меня и Старика. Затем продолжает в новой тональности:
- Особенно оригинально было непосредственно перед Шербуром. Если бы мой радиомаат не был таким упорным…
Теперь он, кажется, больше не знает, как ему продолжать свой рассказ: Он начинает заикаться, и на лице снова появляется нервная дрожь. Я отвожу взгляд и тоже фиксирую его на воображаемой точке – только на линолеуме.
Старик полностью погрузился в молчание и не двигается.
- Это было совершенное безумие ..., – начинает Морхофф.
Я не поднимаю взгляд, потому что мне кажется, что он все еще не нашел связки в беспоряд-ке своих воспоминаний. Однако он глубоко вздыхает и коротко выдает:
- Это было так: У нас не получалось выходить в радиоэфир в установленные сроки. Мы, конеч-но, не получили все радиограммы из-за сильного охранения и длительных преследований. Мне это было абсолютно до лампочки. Я только хотел быстрее добраться до Шербура и освободиться от груза...
На этом месте Морхофф снова прерывается, так как его раздражает шум из буфета.
- Как я уже сказал, – начинает он опять, – мы не получали обязательных радиограмм. И радиомаат говорил мне, что нам следовало бы всплыть еще раз. Мне это было совсем не по душе. Но я уступил. Если радиомаат настаивает! За три часа до прихода в Шербур мы всплыли... Был чертовский риск. И что мы услышали?
- Радиограмму для Морхоффа, – невольно вырывается у меня.
- Ошибаетесь! Срочное сообщение, с прекрасным текстом: «Подлодка Морхофа. Шербур в руках врага. Двигайтесь в Брест!»
Тут, наконец, в Старике пробуждается жизнь. Но он лишь выпрямляется, потягивается и за-тем получше усаживается в кресле.
- Так-так, – говорит он и пристально смотрит при этом в свою трубку.
- Без радиомаата, то есть без его настойчивости, мы бы пришли в точно указанное время! Но там имели бы бледный вид! Это было чертовски близко. И янки поимели бы нас, заарканив своими лассо прямо у пирса: хвать за задницу!
Он сопровождает свои слова вялым движением руки.
