— И да и нет. Причин, по которым можно потерять столь ценную часть тела, чрезвычайно много. Одну из них я хочу назвать прямо сейчас.
— Какую же?
Хозяин усадьбы качнулся в кресле, выбросил руку назад и схватил шпагу. Металл вжикнул о скобы. Лезвие коротко свистнуло и коснулось моего подбородка. Но я даже не дрогнул.
— Видишь ли, Коля, причина, по которой ты можешь потерять голову, не покинув моей усадьбы, до смехоты проста. Моя жена — женщина, а опыт мой учит никогда не доверять женщинам. А ты красивый, даже очень красивый молодой человек. И вот печальный вывод моей тирады: я тебе снесу голову в ту же секунду, как только увижу, что ты отвечаешь взаимностью на любезности моей жены. Смекаешь?
Я опустил глаза на лезвие и улыбнулся:
— Благодарю за комплимент, Лев Сергеевич. Но вот вопрос: я должен быть груб?
— Не-ет, — протянул Волконский, — ты просто должен быть холоден, как металл этой шпаги.
— Всё ясно. Но, простите, у вас рука не устала держать столь прелестное оружие у моего подбородка?
Опять неуловимое движение, и шпага повисла на стене.
— Что ты, она необычайно лёгкая, — небрежным тоном ответил Волконский, по лицу которого было видно, что он доволен моей выдержкой.
— Слава Богу, а то я уж подумал, что вы решили побрить мою трёхдневную щетину, притворившись цирюльником.
Хозяин усадьбы вновь расхохотался и встал.
— Пройдём в столовую, я притворюсь поваром, — смеясь, он вывел меня в коридор.
* * *
За окнами серело, когда Волконский и я вышли из чёрного хода и зашагали по вычищенной дорожке. Остатки снега хрустели под нашими сапогами, а из глубины сада, на фоне угасающего неба, вился дымок.
Мне, как всегда вечерами, было чуть грустно и одиноко. Время от времени, оставляя мысли и воспоминания, я приходил в себя и снова и снова удивлялся, находя себя в саду незнакомой усадьбы.
— Этой бане почти триста лет, — Лев Сергеевич указал на избушку, полностью сложенную из брёвен и укрытую соломой.
— А сколько лет вашему роду?
— Точно неизвестно, но я докопался до 5 веков.
— Неплохо.
— Да, — кивнул Лев Сергеевич, — гордиться есть чем. Однако род Переяславских древнее.
— Вас это тревожит? — усмехнулся я.
— Рождает ма-аленькую зависть. Но… вот и пришли.
Мы поднялись на крыльцо, и Волконский толкнул дубовую дверь. Слуги завершали последние приготовления.
— Располагайся, Николай Иванович. Жаль, что Андрей не согласился, а впрочем, это даже хорошо: я смогу тебе поведать всё, не таясь, — сказал Волконский, когда они оказались в предбаннике. — И не стесняйтесь: мы все одного сорта, — он первым начал стягивать рубаху.
Когда я разделся, он присвистнул.
— Кто же тебя так помял? И почему в коридоре я не заметил ссадин?
— Насчёт того, почему ссадин не было сразу после полёта, я ничего сказать не могу, вероятно, магия Ламбридажи. А помял меня помощник следователя. Надеюсь, вы не думали, что я первый полез драться? Я не терплю несправедливости, а следователь просил подписаться под готовым признанием. Извольте знать, просил не очень вежливо, кулачками помощника. Я просто дал сдачи.
— Дела, — протянул Волконский. — Думаю, я сумею залечить твои раны.
Я рассыпался было в благодарностях, но хозяин усадьбы только отмахнулся.
Всякий из нас по-разному ощущает, что же такое баня. Для жителя Рании баня — это не просто помещение для мытья, это свой мир, сотканный из запахов, ощущений, разговоров и мерного стука в голове.
С меня потоками струился пот: по вискам и скулам, по груди и ногам. Я дышал глубоко и свободно. Ступая в баню, я поклялся себе не вспоминать о невзгодах, постигших меня.
"Ничего уже не изменить, — решил я, — будь что будет".
И вместе с потом, казалось, уходила тяжесть.
Волконский, обливая себя, заговорил:
— Николай, тебе не кажется, что пора заговорить о деле?
— Давно не терпится, — признался я.
— Тогда для начала ответь: была ли у тебя любовь, которая убивала рассудок, сводила с ума, терзала сердце, и день и ночь мучила тебя?
— Это не любовь, а ужасы какие-то, — усмехнулся я. — Нет, я так не втрескивался.
— Дай Бог тебе любить так, как я сейчас люблю Анастасию. Люблю тихой, надёжной, твёрдой как скала любовью. Я жить без неё не могу и испытываю к ней подчас такую жалость и нежность, что готов лишить себя жизни, если бы в трудную минуту ей это помогло.
Он замолчал, утирая пот со лба.
— Но то была женщина демоническая. Она владела мной, как владеют вещью. Её власть надо мной была непоколебимой. Наш совместный путь оборвала война. К счастью. Я писал ей частые письма, а она отвечала пару раз в месяц. Представь, что такое для солдата месяц! Это тысяча мгновений, когда жизнь висит на волоске. На войне, когда идёшь на взятие крепости, не знаешь, вернёшься назад или твоё тело будут клевать вороны.
В общем, я не вытерпел и написал другу. А тот и отвечает, что не намерен скрывать правду, что всегда говорил мне о безумстве, которое я совершаю, любя такую женщину. Он сообщил, что моя возлюбленная поселилась у такого-то князя через четыре дня после моего отъезда и что она брюхата.
