Крепость в Лихолесье полностью

— Не смейте так говорить! — В горле его стоял ком.

— Ты смешон. Ты станешь мне указывать, о чем мне позволено говорить, а о чем — нет, орк? — Владыка смотрел на него свысока, усмехаясь неприятно и язвительно. — Впрочем, ты прав… предлагаю оставить эту скользкую тему о сотворении и естестве мира, а то этак мы, чего доброго, доберемся до Пробуждения эльфов и узнаем о себе много нового… а потом начнем обсуждать появление людей, и выясним, что люди не были сотворены Единым Творцом, а произошли от какой-нибудь вонючей и лохматой обезьяны… хотя по отношению к оркам эта теория, пожалуй, вполне состоятельна… верно, Гэдж?

Гэдж не ответил; лицо его полыхало от оскорблений, в груди горело от нестерпимой обиды; он сидел, сжимая под столом кулаки, страстно желая затолкать презрительную усмешку Владыки глубоко в его поганую эльфийскую глотку… Буркнул злобно и угрюмо, себе в нос:

— Хватит! Позвольте мне уйти!

— Зачем? Соринка в глаз попала, Гэдж… или правда, гм, неприятно колет? Тебе не по нраву наш разговор? — Лицо Келеборна оставалось бесстрастным. — Остынь. Празднество еще не закончено… Нас ждут сладости и развлечения.

Гэдж рывком поднялся, презрев все приличия — яростный и взъерошенный, точно воробей, потрепанный в уличной потасовке.

— Для меня — закончено! Я ухожу. Сладости свои можете засунуть подальше. А развлечений я вам поставлять больше не намерен, вы и так сегодня очень приятно и содержательно развлеклись.

Владыка все еще держал себя в руках.

— Это оскорбление, орк! Лучше бы вместо того, чтобы забивать тебе голову всякой чепухой, Саруман потрудился научить тебя обуздывать свой язык, считаться с мнением окружающих и относиться к собеседнику с мало-мальским уважением… впрочем, сложно, конечно, научить другого тому, чего сам не умеешь…

— Оставьте. Сарумана. В покое! — прорычал Гэдж. Что-то невнятное и темное неумолимо поднималось в нем, будто илистая муть со дна взбаламученного пруда, и он уже не в силах был усмирять душившие его обиду, ярость и ненависть. — Вы же ровным счетом ничего о нем не знаете — ничего! — ни о его думах, ни о его трудах и стремлениях… Так какого лешего считаете себя вправе потешаться над ним, да еще за глаза? Вы… в-вы… посмотрите на себя! Жалкие трусы и лицемеры… окопались в этом своем распрекрасном Лориэне, отгородились тут от всего мира и ничего не желаете видеть — ни боли, ни смертей, ни страданий… устранились от мирской суеты, брезгуете мараться во всеобщем дерьме и при этом считаете себя лучше всех, смо́трите на остальных, словно на грязь под ногтями! Да идите вы все… к Эру! И подавитесь наконец своей эльфийской благостью и мудростью, от которой толку, как… как от жирной бородавки посреди лба!

— Гэдж, замолчи! — крикнул Гэндальф.

Галадриэль, прикрыв рот рукой, больше не улыбалась. Королевские советники в негодовании привскочили, готовые позвать стражу, но Келеборн, побледнев от ярости, властно воздел руку, призывая к молчанию.

— Нет-нет, пусть говорит. Значит, по-твоему, мы плохо знаем святого Сарумана, Гэдж, и судим его не по делам и заслугам его? Ну, пусть так. А что ты знаешь об эльфах, орк, что позволяешь себе открыто оскорблять мой народ — лишь то, что говорил тебе твой учитель, так? Уверен, это очень односторонний взгляд… и ты тоже не вправе рассуждать о том, о чем в действительности не разумеешь ни сном ни духом. — Он мгновение помолчал, тяжело дыша, пытаясь взять себя в руки, потом добавил — спокойно, бесстрастно, ровным голосом, как ни в чем не бывало: сказалась пресловутая эльфийская выдержка, тренированная многолетней выучкой и безукоризненным воспитанием: — Любого другого я бы, конечно, наказал за столь вопиющую грубость и несдержанность, но от тебя, орка, ничего иного в общем-то ждать и не приходилось. Бедный мальчик! Мне тебя жаль, право… Ты до сих пор так ничего и не понял? Возвел Сарумана на пьедестал, сотворил себе кумира — и теперь молишься на него, как неумытый грязный дикарь на каменного истукана, а? Ты зря так слепо веришь своему учителю, орк — поверь, он куда более бессердечен, хитер и расчетлив, чем ты думаешь, кроме того, у него короткая память… ты полагаешь, он просто по доброте душевной растил и учил тебя все эти годы? Поверь, у него наверняка были на то особые причины, он использовал тебя в определенных целях, лепил неразумное, послушное своей воле орудие — и притом, похоже, очень невысоко оценил полученный результат… иначе я, право, затрудняюсь объяснить то обстоятельство, что он напрочь позабыл о тебе, едва лишь ты покинул его крепость…

— Это, — прорычал Гэдж, — не вам судить! — Голос его сорвался. Чаша его терпения была переполнена; Гэндальф схватил его за плечо — Гэдж оттолкнул старика с такой силой, что волшебник плюхнулся обратно на скамью. Орк повернулся и опрометью бросился прочь, выскочил из-под полога, натыкаясь на столы и скамьи, расталкивая челядь, ничего не видя перед собой от ярости и обиды, от горьких, злых, мучительных слез, застилавших глаза…

Музыка внезапно смолкла, оборвавшись на какой-то высокой ноте.

Среди гостей поднялся недоуменный ропот.